Там, под землей

Оно с грохотом и воем вылетело на нас из непроглядного мрака. Я невольно отпрянул; нас окатило светом прожекторов, и каждый предмет в каморке задребезжал. Но вот моторный вагон промчался мимо, и остался лишь перестук колес, да потянулась вереница освещенных окон, мельтешащих, словно плохо заправленная пленка на кинопроекторе. Перед глазами зачастили фигуры пассажиров: мужчины, с тоскливым видом притулившиеся на жестких скамьях; пара влюбленных, позабывших про поздний час и вообще все на свете; бородатый старик-еврей в черной шляпе, погруженный в глубокий сон; двое ухмыляющихся негров из Гарлема; попадались и кондукторы — в ярком вагонном освещении их форменные костюмы казались черными кляксами. Затем мелькнули красные хвостовые сигналы, и грохот стих в жерле туннеля отзвуком далекого землетрясения.

— Экспресс три-один, — негромко сказал мой друг, устроившийся перед пультом. — Минута в минуту. Последний, между прочим — практически до самого рассвета.

Он бросил несколько слов в телефонную трубку, но я их не уловил: в ушах у меня все еще звенело после поезда с его грохотанием. Пока же я решил осмотреться. Удивительно, но в крошечной комнатушке хватало на что поглядеть, тут было великое множество необычных вещей — переключателей, катушек и каких-то хитрых механизмов, схем, графиков и прочих документов, ну а господствовала надо всем огромная черная панель, по которой нечто вроде светящегося червяка медленно ползло вдоль пунктирных линий с подписями: «49-я улица», «52-я улица», «58-я улица», «60-я»…

— О, эта штука совсем новая! — заметил мой друг, отложив трубку и тоже уставившись на панель. — Боже, мне и подумать страшно, во сколько она обошлась. И это не просто карта, кстати говоря. Она все фиксирует! При помощи невидимых лучей — такие устраивают в бутлегерских притонах и гаражах богачей, чтобы двери открывались сами собой. А у нас в туннеле они установлены через каждые двадцать пять ярдов на пятимильном участке. Посчитай на бумажке, сколько все это может стоить, и получишь такую цифру, что глазам своим не поверишь. А вот власти отвалили всю сумму и даже не пикнули. Когда мэр Уокер[1] собрался в отставку, это решение он провел одним из последних. «Джентльмены, — воззвал он к бюджетному комитету, — совершенно не важно, как вы относитесь ко мне! Главное, что эта программа должна быть принята!». И ее приняли. Никто и не подумал возражать, хотя город в то время был почти на мели… Что такое, приятель? У тебя странный вид.

— И ощущения тоже странные! — признался я. — То есть ты хочешь сказать, что все началось аж тогда? В эпоху Уокера?

Он рассмеялся. Чудной это был смех — и как-то неуютно он растворился в последних отголосках грохотания, доносившихся издалека.

— Бог мой! — воскликнул он. — В эпоху Уокера… друг, Уокер еще даже на первый срок не пошел, когда все началось! Бери уж сразу годы мировой войны, а то и раньше. То крушение, помнится, свалили на немецких шпионов — якобы нас хотели припугнуть, чтобы не лезли помогать союзникам. Газетчики вопили о каких-то там мифических «признаниях» и фактах, которыми они-де располагали. Мы им не мешали, конечно. А зачем? К тому времени Америка и так уже вступила в войну. А если бы нью-йоркцам рассказали о настоящей причине катастрофы… да уж, тогда все ужасы Шато-Тьерри, Вердена и так далее, вместе взятые, и рядом бы не стояли с тем разгромом, который учинила бы взбесившаяся толпа! Люди просто не вынесли бы этой мысли. Лишились бы рассудка, если б узнали, что скрывается здесь, глубоко под землей.

Тишина показалась мне невыносимей любого грохота — тишина бескрайних подземных пустот, исполненная чего-то непонятного, напитанная странными отголосками. Ее нарушало лишь «кап, кап» из какой-то протекшей трубы — и тихое потрескивание, с которым ползущие огоньки на панели отсчитывали 68-ю улицу, 72-ю, 78-ю…

— Да, — не спеша заговорил мой друг. — Они расстались бы с рассудком, если б узнали. И я иногда удивляюсь, как не сошли с ума мы сами — те, кто все-таки знает и кто сталкивается с этим ужасом ночь за ночью, год за годом. Наверное, мы как-то справляемся потому лишь, что не встречаем ужас в лоб, не пытаемся осмыслить как что-то реальное. Не вдумываемся, вот и все. Мы даже никак не называем тех, кого сдерживаем здесь. Говорим просто: «Они», «один из Них» — то есть принимаем как должное, как каких-то заморских врагов. Как нечто такое, что просто есть и все тут, и надо этому противостоять. А если бы всерьез задумались, кто они такие, то всё, крышка! Человеческой природе такого не вынести, поверь мне — не вынести!

Он помолчал, глядя во мрак туннеля. На стене все потрескивал индикатор: «92-я улица», «98-я», «101-я»…