Тайфун

Мы снялись с рейда Амгу и взяли курс чистый норд.

Почти месяц шхуна «Красный якут», на которой я был матросом, ходила вдоль мало обжитого в те времена дальневосточного побережья, наведываясь в укромные бухточки и на рейды рыбных заводов, перевозя нехитрый груз и по десятку-другому пассажиров. Попыхивая синим дизельным дымком или ловя ветер шершавыми, латка на латке, парусами, наш «Якут» неторопливо «чапал» вдоль опушенных дремучими лесами склонов, в тени скал, которыми обрывается на востоке необъятная матушка Россия. Скалы были высокие — выглаженный ветрами и морем розовый мрамор, суровые лбы гранита. В рассветном тумане — сизом, прошитом, как шпагами, лучами солнца, вставали отколовшиеся от материка островки: Три брата, Сестрички, Монах, Поворотный. Издалека мы слышали оголтелый писк и самодовольный гогот их птичьих базаров. Скалы расступалась, открывали горловину очередной бухточки. Белый песок пляжа, отдыхают вытянутые за линию прилива кунгасы, задрав кверху острые, не боящиеся шторма носы; дальше от берега барак — это коптильня рыбного завода, еще дальше — несколько домиков под медными стволами корейского кедра и саянской сосны.

Погода стояла хорошая, и рейс был спокойным. Теперь, после Амгу, впереди была Самарга, а затем — возвращение во Владивосток.

День этот выдался мглистый. Не успели пройти несколько миль, как берег скрылся в серовато-сизой мари. Ровный ветер тянул с ост-норд-оста, и капитан наш — Леонид Николаевич — приказал поставить паруса. Они расправлялись медленно, важно выпячивая огромное пузо. Боцман послал меня на нос — расчистить заевший стаксель-шкот. Мгновенно оживший парус сильно ударил меня по руке массивным, с железной скобой, блоком.

До моей вахты — с шестнадцати до двадцати — еще оставалось время, и сразу после аврала для постановки парусов я ушел спать. Рука болела, но на перелом было не похоже.

Замолк мотор, стало тихо. Чуть поскрипывали снасти и пела разрезаемая штевнем вода — неповторимый звук, в котором и клекот, и звон, и отдаленная угроза.

Проснувшись, я сразу почувствовал, что обстановка наверху изменилась. Шхуну сильно качало на покатых, могучих волнах. Медленно поднимали они «Красный якут», чтобы, подержав пяток секунд на вершине, так же неторопливо опустить. Беспечное журчание за бортом поугрюмело. Времени до вахты было в обрез. Я прожевал сбереженный кусок хлебной пайки, запил водой, утерся рукавом и поспешил на корму. Мой напарник Анатолий по кличке «Артист» и Леонид Николаевич были уже там.

Морских порядков экипаж «Красного якута» придерживался строго. Передача вахты у штурвала происходила, как положено, без вольностей и поблажек.

Встав рядом со сменяющимся рулевым Фокой, я положил руки, как и он, на рукоятки штурвала. Минуту мы управляли шхуной вместе, чтобы я почувствовал ее поведение и привык к нему. Затем Фока сделал шаг в сторону, снял руки со штурвала и громко проговорил:

— Матрос Терентьев вахту у руля сдал. Курс норд-тень-вест, — компас на «Красном якуте» был старинный, разбитый на румбы. — Судно хочет рыскать вправо.

— Вахту у руля принял. Курс норд-тень-вест, судно хочет рыскать вправо.

Большой штурвал из ясного со светлыми прожилками дерева, красиво окованный красной медью и желтой латунью, был у меня за спиной, так что управлять им приходилось, держа руки сзади. Передо мной стоял нактоуз, в котором неутомимо приплясывала картушка компаса.

Воспользовавшись шкваликом, шхуна «рыскнула» — попыталась уйти с курса. Сдерживая ее, я навалился на рукоятку штурвала и сразу почувствовал боль в руке. Понял, что сегодня особенно полагаться на нее нельзя. Через полчаса я передал штурвал напарнику, смог закурить, передохнуть, оглядеться.

Серая мгла разошлась, горизонт был ярок, тревожен. На западе, будто проведенная резким мазком гигантской кисти, светилась багряная полоса. Над ней стояли иссиня-черные тучи, под нею — темное, цвета вороненой стали море. Волны были огромными, казалось, что морская гладь состоит из холмов и долин, равномерно меняющихся местами.

Слева появилось судно. Мы сходились с ним почти на контркурсах. Вскоре можно было рассмотреть двухмачтовую джонку. Она явилась на фоне напоенного тревогой заката, — черная, с четкими контурами, как в театре теней. Тупой широкий нос, поднятый высоко и выпуклый, сильно прогнутая линия борта — палуба почти касается воды в середине и вновь возвышается к корме до уровня носа. Руль громаден, неуклюж, а изогнутый румпель длинен и тонок. На низких мачтах доской стоят квадратные паруса, простеганные бамбуковыми рейками. Такими были джонки, созданные народом дотошным и своеобычным, тысячу лет назад, таковы они и сейчас..