Связанные местью

Широко раскрытые глаза.

Приоткрытые губы.

Раскрасневшиеся щеки.

Бледная кожа.

Она была похожа на фарфоровую куклу: большие голубые глаза, волосы цвета шоколада и кремово — белая кожа; хрупкая красота, то, к чему он не должен был прикасаться своими грубыми, покрытыми шрамами руками.

Его пальцы нашли её запястье; её пульс трепетал словно птица.

Она пыталась бороться, пыталась быть храброй, пыталась причинить ему боль, возможно, даже убить. Неужели она действительно надеялась на успех?

Надежда; она делала людей глупыми, заставляла их верить во что-то за пределами реальности.

Он давно избавился от привычки надеяться. Он знал, на что способен.

Она надеялась, что сможет убить его.

Он знал, что может её убить, в этом не было сомнений.

Его рука скользнула по нежной коже её горла, затем его пальцы обхватили его.

Её зрачки расширились, но давить он не стал. Её пульс бился о его грубую ладонь. Он был охотником, а она молитвой. Конец был неизбежен. Он пришел забрать свой приз. Вот почему Фальконе отдал её ему.

Гроулу нравились вещи, которые причиняли боль. Ему нравилось причинять боль в ответ. Возможно, он даже полюбил бы это; если бы был способен на такие эмоции.

Он наклонился, пока его нос не оказался в дюйме от кожи под её ухом, и вдохнул. От неё пахло цветами с примесью пота. Страхом. Ему показалось, что он тоже так пахнет. Он не мог сопротивляться, ему и не нужно было, никогда, не с ней. Его. Она принадлежала ему.

Он прижался губами к её горячей коже.

Её пульс гудел под его губами в том месте, где он целовал её шею. Паника и ужас выбивали отчаянный ритм под её кожей. И это сделало его чертовски твёрдым.

Её глаза искали его, надеясь — всё еще надеясь, глупая девчонка — и умоляя о пощаде. Она не знала его, понятия не имела, что та его часть, которая не была рождена монстром, давно умерла. Милосердие было самой далекой из его мыслей, когда его глаза клеймили её тело.

Когда я впервые его встретила, он был под прикрытием, одет в стильный черный костюм, пытаясь выглядеть, как один из нас.

Но в то время как слои тонкой ткани покрывали его многочисленные татуировки, они не могли скрыть его истинную природу.

Она просвечивала насквозь, опасная и пугающая. Тогда я ни за чтобы не подумала, что узнаю его и монстра внутри него лучше, чем кого-либо другого, и что это перевернет всю мою жизнь с ног на голову. Что это изменит всё мое существо до самой глубины души.

— Не могу поверить, что они позволили тебе отправиться с ними, — пробормотала Талия.

Я отвернулась от зеркала и посмотрела на неё.

Она сидела, скрестив ноги, на моем стуле, одетая в поношенные спортивные штаны, её длинные каштановые волосы были собраны в пучок на макушке. Её серая футболка была выцветшей, усеяна дырками и пятнами, которые довели бы нашу мать до белого каления.

Талия мрачно улыбнулась, проследив за моим взглядом.

— Знаешь, не то чтобы мне было необходимо для кого-то наряжаться.

— Есть разница между тем, чтобы не наряжаться, и тем, что делаешь ты, — сказала я с оттенком неодобрения.

На самом деле я не злилась на сестру за то, что она носила свою самую поношенную одежду, но знала, что её целью было разозлить маму, учитывая склонность нашей матери к перфекционизму и чрезмерной реакции.

Я действительно не хотела, чтобы незадолго до начала бала её настроение испортилось. Страдать придется мне, потому что к отцу вопросов не было, когда речь заходила о том, чтобы стать излюбленной мишенью матери.

У мамы была склонность воспринимать на свой счёт, если мы с Талией были не идеальны.

— Я выражаю свою точку зрения, — сказала Талия и чуть пожала плечами.

Я вздохнула.

— Нет, ты ведешь себя мелочно и по-детски.

— Я ребёнок, слишком юная для светского приема в особняке Фальконе, — нараспев произнесла Талия, старательно имитируя упрек матери.

— Это мероприятие для взрослых. Большинству людей будет за восемнадцать или намного больше. Мама права. Тебе не с кем будет поговорить, и кто-то должен будет присматривать за тобой всю ночь.

— Мне пятнадцать, а не шесть. А ты всего на четыре года старше меня, так что не веди себя так по-взрослому, — возмущенно сказала она, оттолкнувшись от стула, заставив его раскрутиться вокруг себя, и, пошатываясь, направилась ко мне. Она посмотрела мне прямо в глаза, вызов был очевиден. — Ты, наверняка, сказала маме, чтобы она не брала меня с собой, потому что опасаешься, что именно тебе придется следить за мной, и что я поставлю тебя в неловкое положение перед твоими идеальными подружками.

Я нахмурилась.

— Ты ведешь себя нелепо.

Но при словах Талии во мне промелькнуло чувство вины. Я не умоляла маму оставить Талию дома, но и не очень-то боролась, за то, чтобы сестра присоединилась к нам.

Талия была права. Я боялась, что застряну с ней на весь вечер. Мои подруги терпели её, когда мы встречались дома, но то, что их увидели бы с девочкой на четыре года младше, на официальном мероприятии, их бы не устроило.