Судьба под черным флагом

Сквозь крохотное зарешеченное окошко в камеру сочился бархатный ром карибской ночи, разбавленный лунным светом и шелестом пальмовых листьев. Если встать на цыпочки, то удастся зацепиться за прутья решетки, подтянуться вверх и посмотреть на резной лист, качающийся перед самым окном. Но даже если, обдирая локти и до крови садня пальцы о грубые камни стен, взобраться совсем наверх, под потолок, и выглянуть наружу — моря не увидеть. Слишком далеко от соленых ямайских берегов стоит Испанский город^{1}, слишком много миль еще петлять реке Кобрэ, прежде чем зеленые горы, сплошь покрытые манговыми и банановыми рощами, зарослями ароматного кедра и непроходимыми джунглями, расступятся, открывая выбеленный солнцем песок и теплые волны — бутылочно-зеленые под лучами солнца и лаково-черные в неверном свете луны. И даже шума моря отсюда не услыхать, даже его терпко-йодистого запаха лишил своих узников Сэр Николас Лаве^{2}…

Ночь беспощадна. В ее темноте, в ее усталой тишине так хорошо вспоминается то, что очень хотелось бы забыть.

— Джон Рэкхем по прозвищу Ситцевый Джек, властью, данной мне милостью Бога и его величества короля Георга, за многочисленные преступления против короны и Англии приговариваю вас к смертной казни через повешение.

Бронзовый молоток взлетает над кафедрой.

Баммм.

— Анна Бонни, есть ли какие-нибудь причины, либо неизвестные суду заслуги перед короной, препятствующие вашей казни?

Голос кажется мертвым и чужим.

— За меня просит мое чрево.^{3}

Шум в толпе, безумный огонь в глазах Джека, рванувшегося к ней и остановленного солдатами.

— Разбирательство отложено до окончательного выяснения обстоятельств.

Бронзовый молоток.

Баммм.

Где-то неподалеку пели рабы, возвращавшиеся с плантаций: стройный хор выводил одну из тех мелодий, в которых ритм и музыка сплетаются в одно целое, точно разноцветные стеклянные узоры витражей церкви Святого Яго де ла Вега^{4}. Хотелось представить, что там горел костер, стреляли каскадами золотых искр сухие бамбуковые стволы, и танцевали под похожую на стук сердца глухую дробь барабанов высокие гибкие девушки. Почти как на вольных островах. Но не было никакого костра. Рабы медленной усталой змеей тянулись домой и, чтобы не упасть от усталости, пели. Чужие люди, с кожей черной, как тропическая ночь и глазами глубокими, как морская бездна, пели песню на чужом языке, и от этой песни странно болело сердце. Такие же узники, как и сама Анна, и столь же восхитительно свободные в том, что им нечего терять…

Она закрыла глаза.

Ей снилось море. Волны, увенчанные белыми султанчиками пены. Ветер, пахнущий солью и водорослями, сдувал пропитавшую корабль вонь гнилого мяса и тухлой воды. Cлышался голос Тома-Сучка, мастера парусов^{5}, наставлявшего, кажется, новую «пороховую обезьяну»^{6}:

— Стаксель выбирай, полощет. Выбирай, говорю. За каким ты дьяволом еще тут нужен, на корм рыбам захотел? Тяни, ежа тебе в зад!

Язык у Тома так заплетался, что вместо «стаксель» выходило «та'кл», а вместо ежа и вовсе что-то непотребное. Сучок был в стельку пьян, как и большая часть команды «Нептуна»^{7}. Два дня назад пиратам попался голландский флейт с почти нетронутым запасом джина и едва ли половиной команды на борту. Кроме джина взять было практически нечего, а чересчур удачный залп пяти пушек левого борта пиратской бригантины сделал флейт совершенно непригодным для дальнейшего плавания. Поэтому команда Джека была немного разочарована и залила свое горе свежедобытым спиртным^{8}. Пьян был даже рулевой, привязавший, несмотря на спокойное море, себя ремнем к штурвалу, дабы не свалиться с полуюта. Руки у Быка, однако, вместо штурвала были заняты бутылкой. Когда она наполовину опустела, рулевой во всю мощь морских легких затянул шэнти^{9} о Билли Киде. Мальчишка-«обезьяна», покончив наконец с непокорным стакселем, мрачно посмотрел на Быка и полез на мачту.

У фальшборта на бухте каната сидел корабельный плотник Джозеф^{10} и точил топор. Вжик-вжик… из-под точила летели искры, осыпаясь на мокрую палубу осенними падучими звездами.

Увидев Бонни, Джозеф улыбнулся, сверкнув щербинами выбитых зубов.

— Ну что, рыжая, ветерок ничего, да?

Голос у Джозефа был трезвый, хотя рядом с ним по палубе перекатывалась пустая жестяная кружка.

— К утру до Негрила^{12} дойдём, — задумчиво сказала женщина, — если этот чертов рулевой Матушку не опрокинет, и мы вместе с ней прямёхонько в адскую бездну не угодим…

Джозеф хмыкнул.