Стража

ВМЕСТО ПРОЛОГА.

ЗАБЕГАЯ ВПЕРЁД…

Полвторого ночи. Пустынный перекрёсток летнего города.

Посреди перекрёстка, в груде мусора, сидит человек. Растопыренными пальцами он похлопывает по мусорным кучкам, словно огромный младенец, и хихикает от удовольствия. Вокруг и внутри зловонных холмиков шныряют крысы. Время от времени они останавливаются с обожанием посмотреть на грязного, вонючего психа.

Вытянутый по дороге свет предупреждает о приближении машины. Такси несётся спокойно, но за секунды до мусора прибавляет ходу, будто удирая.

Следующая машина тормозит. Выходят двое. Они говорят слишком громко для пустынной ночи. Измазанный гнилью, нагой, но весёлый псих бурно их восхищает. Они громогласно обсуждают его, и псих, кажется, соображает, что уже не один.

Он сияет от радости, теперь уже безостановочно хихикая. Чтобы разглядеть это чудо в перьях, один из ночных гуляк подходит ближе и, зажимая нос, хочет задать простенький и в общем-то праздный вопрос. И смотрит в призрачно-голубые глаза, и слышит ШЁПОТ-ШЁПОТ-ШЁПОТ, и не замечает, как падает на колени, как псих кладёт левую руку на его плечо, правую — на лицо. Пальцы правой внезапно обретают длиннейшие когти. Секундная пауза. Короткое резкое движение. Глуховатый треск, влажное хлюпанье… Второй пятится назад, выпуча стекленеющие глаза на безголовое тело недавнего собутыльника. Но шёпот психа вновь шелестит в прохладном воздухе, и тускловато блестящие глазёнки крыс бесстрастно наблюдают… Только они да исступленно-багряная луна становятся свидетелями второго убийства. Только они слышат безмятежное хихиканье психа…

Только они видят, как у сиротливо притихшей легковушки останавливается ещё одна машина.

… Теперь назад. Ненамного.

Полпервого ночи.

У луны горячий, красноватый оттенок, но свет она на землю испускает по-прежнему насторожённо-белый.

Сегодня луна любопытной сплетницей заглядывает в несколько окон, проверяя, всё ли на месте.

Гроб на месте.

На месте темноволосый парнишка, напряжённым солдатиком вытянувшийся в постели. Лунный свет касается его лица, и он распахивает ресницы и глухо рычит, ощерясь высокомерным оскалом. Игра света или теней — но его верхние клыки резко вытягиваются, а слепые со сна глаза отбликивают алым.

На месте второй. Луна бесцеремонно лезет будить и его, но здесь её нахальство не проходит. Поднимается тень, тоже сонная, призрачная, в то же время достаточно плотная, чтобы защитить лежащего от настырного света. Тень сначала напоминает широкий плащ, поднимаемый с пола. Но по мере роста появляется законченный змеиный силуэт с полураспахнутыми крыльями летучей мыши. Тень неподвижно пережидает пару часов, пока лунный свет перемещается из одного угла комнаты в другой. Затем отчётливый силуэт снова сминается в нечто бесформенное и опадает.

… Назад.

Пять минут первого ночи.

Старик уже мёртв.

… Назад

Без минуты полночь.

Старик ещё жив.

… Старик всегда считал, что его недооценивают, и негодовал, почему окружающие не видят его исключительности и поразительного ума.

До выхода на пенсию он работал завучем в средней школе и благодарил судьбу, что подбросила увлечение, быстро переросшее в страсть. Нетрадиционная медицина. Знахарь. Он наслаждался звучанием этих слов… Жена порой ворчала из-за денег, которые приходилось тратить на бесконечные книги и справочники, но он скупал их жадно и торопливо: а вдруг их возьмут те, кому они не нужны? Порядочные суммы тратились и на покупку общих тетрадей, в которых он пытался объединить сведения, почерпнутые из книг, создать смутно видевшийся универсальный справочник с рецептами по всем болезням. Он воображал несколько пухлых тетрадей на своём столе, воображал, как приходят просить совета те, кому не помогла официальная медицина. Да что они вообще понимают в лечении — эти врачи!

Но пока к нему почему-то никто не рвался. И он спускался из квартиры на улицу и якобы ненароком заводил разговор о травах, допытывался о болезнях собеседников, рассказывал о рецептах и, машинально напрягая горло, когда ещё кто-то проходил мимо, — а если и им интересно? — громогласно объяснял способы лечения. Его начали сторониться: тема болезней не очень увлекала. Вскоре он нашёл благодарных слушателей — старух, целыми днями сидящих на скамейках у подъездов. Правда, они сначала пытались рассказывать ему о своих болезнях, но что их жалкие потуги перед его хорошо поставленным в школе голосом? Он с демонстративной снисходительностью выслушивал начало жалоб, мгновенно вклинивался в паузу и объяснял, объяснял… Он выносил книги, тетради, читал старухам — громко, так, чтобы слышали и у соседних подъездов, давал книги домой, а потом использовал их как предлог войти к людям в дом и часами разглагольствовать, усевшись на любимого конька.

В последнее время его начали раздражать книги, потоком идущие на прилавки, — книги, в которых лишь несколько рецептов или советов были ему неизвестными, но необходимыми. Особенно раздражали яркие глянцевые обложки с какой-нибудь обнажённой девицей в легкомысленной позе.