Страсти по Фоме - книга 2

Хоронили графа Иеломойского несколько раз, и вовсе не из любви к процессу погребения или к самому его сиятельству, а в силу необходимости, ибо объявился вдруг в Белом городе страшный призрак в его облике и стал «шастать», как здесь говорили, и озоровать, сея панику, конфуз и несанкционированные чудеса. Чудеса-то бы, бог с ними, но припадки ужаса, которые он наводил на людей своими внезапными появлениями, были так глубоки, что потерпевшие, если не сходили с ума сразу, вдруг начинали потихонечку понимать весь скромный смысл жизни.

«Она коротка и бессмысленна!» — восхищенно рыдали они, что в глазах нормального человека, не подвергшегося «откровению» от графа, — блажь, прельщение ума, суета и томление духа. Да бунт!.. Поэтому графа снова выкапывали, снова усердно отпевали и пышно поминали, и снова хоронили. Кароссцы на себе испытали, что значит «обратно покойника несут».

Но призрак не унимался, наводя уже готический ужас.

Он явился королю прямо на Государственном совете и наговорил таких откровенных гадостей про его правление и страну, что всем стало ясно — чистая правда. Это вызвало сильный прилив крови к голове его величества и без того похожей на фугас с гвоздями. Иезибальд Магнус слег и нервно занедужил. Но и этого было мало бесплотному духу. Меркину — сэру, премьеру и тайному советнику, привидевшись в неурочный час свидания, призрак настоятельно посоветовал заняться делом, то бишь равновесием; мэтру Иелохиму пригрозил кулаком прямо из голубого браконьерского круга, грозно требуя розовых, а кладбищенскому старику-сторожу дал пощечину, за то, что тот по ночам выковыривал у него изо рта монеты грязной рукой.

Явился он и Мэе, во сне, пообещал скоро быть и оставил ей странный, никогда не закрывающийся цветок-долгоцвет, причудливо переливающийся всеми оттенками красного — от черного до желтого.

Иногда граф появлялся в странной одежде и не один, а в компании таких же нелепо одетых призраков, которые то ли убегали от него, то ли преследовали. Вся эта бесшумная кавалькада проносилась по дворцу, производя переполох беззвучными выстрелами-сполохами из невиданных здесь ручных мортир и пищалей, а так же — бесстыдным видом призраков женского пола; появлялись странного вида кареты без лошадей и проползали люди, запряженные, словно лошади, в одну упряжку, лодки без весел и парусов, корабли, летающие по небу, и прочая нелепица, дребедень и похабщина, заставлявшая людей сердечно охать и описывать круговые знамения, осеняя себя и своих близких.

В общем, похождения призрака были бесцеремонны, как и в жизни, он не взирал ни на положение, ни на здоровье граждан, навещаемых им. И от его появления не спасали ни пилюли, ни молитва, ни оружие; даже круги (даже голубые!) были бессильны. В самые наиинтимнейшие моменты своего бытия любой великокароссец мог быть востребован к видению столь же нахальному, сколь и грозному. Все это не способствовало, более того — расстраивало естественные процессы организма, они становились опасно непроизвольными; неврастения и психоз приняли вид эпидемии. От метафизического терроризма не знали куда деваться. Особенно страдал двор, где призрак просто бесчинствовал, и нередко дикий крик разрывал ночную тишину замка, возвещая, что граф снова призвал кого-то к ответу.

Надо было что-то делать. Но что?.. Пробовали все — от ядовитой слюны в след до ловушек с арбалетами, в которых сами же и калечились. При дворе организовывались самостийные кружки магической гражданской самообороны, где подвизались визионеры и маги всех мастей; вызывали каких-то древних стариков и старух, времен потопа и полбы, и они бродили по замку, пугая пуще самого призрака своим мезозойским видом. Во дворце день и ночь курились колдовские дымки возжиганий, пелись торжественные гимны и шептались мрачные заговоры против нечистой силы вообще и несносного покойника-графа, в частности.

Но ничего не помогало, даже постоянное перезакапывание, странствующий рыцарь продолжал странствовать и после смерти, порождая дурные предчувствия и новых юродивых, а также озорников и охальников, которые, прикрываясь рыцарскими одеждами, творили по ночам дела уже корыстные и богомерзкие, за что излавливались и примерно избивались батогами. Феномен графа стал настолько назойливым и тотальным, что уже пели блажные по всем проселочным дорогам о близком конце света и провозвестнике его — черном рыцаре с соломенными волосами. В столице, правда, петь не решались — голову секли сразу, пуще, чем за разбой.