Стерегущие золото грифы

«Бойся одноглазых аримаспов и стерегущих золото грифов, встреча с ними грозит тебе только смертью. […] Грифы живут в холодном краю, среди высоких гор, где снежные хлопья похожи на птичьи перья».¹

Давным-давно это было. Когда люди знали, что обитают духи бок о бок с ними. Когда верил народ, что каждая гора, каждая река, каждый лес – живые и душу имеют. Когда смерти не было, а продолжал человек земной свой путь на пастбищах небесных, а те, кто пуще других жаждал вечной жизни, – те не уходили вовсе, засыпая во льдах в ожидании своего часа.

Давным-давно это было. Жил в сердце мира, в благословенных горах алтайских, народ. Из дальних земель пришел он, а как называл себя и куда сгинул – про то не ведомо.

Племенами жил народ – мелкими и крупными. Правил каждым племенем свой зайсан², а над всеми зайсанами каан³ стоял: и суд вершил, и споры разрешал, и рассорившихся мирил. За то племена дань платили каану.

Каждое племя свой промысел имело. Кто пушного зверя да маралов по богатой тайге бил. Кто коней да овец разводил на привольных и сытных пастбищах. Были и такие, кто во чрева гор дорогу отыскал и брал оттуда застывшую кровь древних алыпов⁴-великанов и поверженных ими черных врагов. Другие же укротили огонь и делали эту кровь такой, какой была она прежде: раскаленной и кипящей, текучей да бурливой. И тогда из черной крови явилось железо рукам на подмогу, а из редкой богатырской – золото очам на радость.

Кузнечный молот умельцев превращал золото в тончайшую фольгу. И покрывали ею людские и конские украшения из дерева, чтобы в блеске своем уподобиться солнцу. О золоте том, о сказочных кладах и поныне молва твердит. Мол, лежат в земле священных гор груды сокровищ. А что память людская – золото, про то не думают. И в земле поистине сокрыты богатства – для тех, кто хочет узнать, а то и вспомнить, как было на самом деле.

Из недр алтайских гор, из ледяных объятий, из лиственничных чертогов среди прочих пришли в наш мир двое: мужчина и женщина. Они принесли весть о канувшем в века народе. Явились поведать истории, которые помнят лишь камни на урочище Пазырык⁵ да о которых поет ветер над плато Укок⁶. И вы послушайте.

А называть тех людей станем пазырыкцами – по месту, где в былые времена раскинулись их древние станы и где упокоились великие кааны. Видите? Вот выезжают кочевники из тайги. Женщины равны мужчинам, всадники неотделимы от своих скакунов. Как вихрь несутся они сквозь годы, стоит лишь представить их. Женщины в ярких одеждах, с мудреными прическами. Мужчины в лохматых шубах и шапках, увенчанных головками птиц. Стерегущие золото грифы.

Он так и знал, что пещера эта – вовсе не то, чем кажется. Не зря мать всегда строго-настрого запрещала ему сюда забираться. Стоило ноге шестилетнего Темира⁷ переступить через невидимую границу мира духов, как скала под ним угрожающе задрожала, будто растревоженная рыком чудовища. Темир сделал скачок назад, отпружинив ногами, как лесная кошка. Вовремя. Внутри пещеры вспыхнуло зловещее красное пламя, свод резко опустился вниз, щелкнув клыками-сталактитами. Ожил Адыган⁸.

Темир опрометью кинулся к крутой тропке и кубарем скатился к подножью скалы, грохоча мелкими камнями и подняв вихрь пыли. Не озираясь, но спиной чувствуя дыхание великана, мальчик ринулся в долину, хрипло дыша. Летящий навстречу ветер остужал мгновенно выступивший пот. Темир обернулся лишь раз, чтобы в ужасе увидеть, как грозный Адыган отрывает от земли огромную ступню. Рот-пещера исказился от ярости.

– Не догонишь! – нарочито весело крикнул Темир, высунув язык. – Я легкий! Я быстрый!

Чудовище издало рык, полный грозной ярости, и, подняв с земли приличного размера валун, швырнуло его вслед улепетывающему сорванцу. Да, пусть он и не мог состязаться с мальчиком в беге, но рука его была сильна и точна. Валун со свистом описал дугу и накрыл Темира стремительно растущей тенью. Мальчик ничком упал наземь, защищая голову руками и понимая, что это конец.

– Темир! Вот где тебя ветер носит! – сердито прикрикнула мать и, приподняв мальчика за пояс штанов, поставила на ноги.

– Матушка, великан! – задыхаясь, выпалил Темир, округляя в испуге глаза и указывая рукой туда, где еще мгновение назад силился сделать шаг его противник.

– Исцарапался весь, штаны порвал, – ворчала мать как ни в чем не бывало.

– Бежим! Там, там… сам Адыган! – Темир вцепился в материнский подол и тряс его руками.

– Э, мне еще разорви юбку! Дрожит весь, как новорожденный жеребенок. Иди в дом, отец зовет. Да остерегись ему свои выдумки рассказывать.

Подгоняемый матерью, Темир покорно поплелся впереди, озираясь на скалу, которая вновь стала просто скалой с раззявленной пастью-пещерой. Не было и летевшего вдогонку валуна – только небольшая тучка зависла над долиной, отбрасывая тень на землю.