Статус человека

Станция надвигалась. Еле заметно прецессируя под углом к оси симметрии, она была похожа на остов разбитой радиолампы, серой и мертвой. Когда-то белые эмалевые борта ошелушились и теперь на солнце отсвечивали металлом; тени, резко очерченные, как на эскизе, были затушеваны чернильной беззвездной пустотой.

— Не нравится она мне, — вздохнул Збигнев. — Нежилая она какая-то… Ни одного сигнального огня.

Природин промолчал. Нежилая — это почти точно. Но и не мертвая. Псевдомертвая.

Левое от шлюзового отсека крыло солнечной батареи было оторвано и болталось в стороне, удерживаемое только кабелем. А когда они подошли поближе, стало видно, что вокруг станции огромными мохнатыми мухами порхают отслоившиеся пласты эмали.

«Живут же здесь, — тоскливо подумал Природин. — Живут… Не живут, а обитают». Он протянул руку и нажал на клавишу.

— Внимание! — с расстановкой сказал он. — Я — Горлица! Я — Горлица! Вызываю Порт! Повторяю, вызываю Порт! Время: тринадцать тридцать шесть. Как слышите? Как слышите? Прием.

Эфир приглушенно трещал и свистел, затем сквозь помехи прорвался шелестящий голос:

— Горлица! Горлица! Я — Порт! Вас слышим хорошо. Время подтверждаем. Прием.

— Порт, я — Горлица. Вижу «Скай Сэлут». Повторяю, вижу «Скай Сэлут». Перехожу на ручное управление. Попытаемся стыковаться. Как поняли? Как поняли? Прием.

— Горлица, я — Порт. Поняли вас хорошо. Пытаетесь стыковаться. Опишите, пожалуйста, состояние станции. повторяю, опишите состояние станции.

— Порт, я — Горлица. Состояние станции плохое. Левая батарея станции смята и оторвана. Повторяю, левой батареи нет. Похоже, станция вообще без энергии…

— Горлица, осмотрите состояние стыковочного узла. Природин замолчал на некоторое время, вглядываясь в надвигающуюся станцию. Потом сказал:

— Порт, я — Горлица. Вижу стыковочный узел. Кольцо стыковочного узла немного помято. Повторяю, на стыковочном узле видны следы незначительных повреждений.

«Порт» несколько секунд молчал — видно, операторы из Центра связи тоже пытались рассмотреть состояние стыковочного узла сквозь чересполосицу на своих экранах, — затем захлебнулся:

— Горлица! Немедленно прекратить стыковку! Как слышите? Повторяю, ни в коем случае не производить стыковку! Как поняли? Повторите, как поняли?! Стыковку запрещаем. Прием.

Природин покусал губы, помолчал. Станция надвигалась.

— Порт, я — Горлица, — наконец сказал он. — Понял вас хорошо. Стыковку прекращаем…

— Гости к нам, — внезапно, перекрывая все помехи, сказал из динамика ясный спокойный голос, и Природин ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок. Только сейчас он по-настоящему почувствовал, что станция на самом деле близко и что они почти прилетели.

— Долгожданные и незваные, — продолжал голос. — Что ж, милости просим. А стыковаться можете. Стыковочный узел вполне надежен.

Природин сразу не нашелся что сказать. Промямлил:

«Здравствуйте…» — но тут же спохватился. Правильно ли он сделал, что поздоровался? Ведь это даже смешно… Если не горько. Во всяком случае, ему никто не ответил. Тогда он откашлялся и еще раз запросил разрешение на стыковку у Земли. «Порт» ошарашенно дал «добро».

Только когда Збигнев со второго раза пришвартовал корабль к станции, Природин снова попытался связаться с ней. Станция упорно не отвечала.

— Это вы, Олег, напрасно делаете, — проворчал Стенли. — Не ответят они, не в их это правилах. Просто удивительно, что они вообще вышли в эфир. Если бы кто другой сказал — не поверил. А так, как это у вас говорится, у них словно в лесу что-то сдохло.

Природин ничего не сказал, но рацию оставил. Стенли, конечно, лучше знать. Он здесь уже бывал.

Збигнев обесточил ручное управление и теперь, пристегнувшись за пояс к креслу, натягивал через голову свитер, бубня под нос какую-то бравурную мелодию. Стенли взъярился.

— Эй, ты! — зло выкрикнул он. — У подножия памятников принято снимать шляпы! Если тебя этому мама учила… Збигнев просунул голову в вырез свитера.

— Это вы мне?

— Матке Боске, — ядовито съязвил Стенли.

— Перестаньте! — вмешался Природин. — Я понимаю вас, Стенли, вы взвинчены… Но так нельзя.

— Да нет, Олег, — сказал Збигнев и, натянув свитер, застегнул ворот. — Стенли прав. — Он повернулся лицом к американцу. — Я приношу вам свои извинения.

Стенли отвернулся и процедил сквозь зубы что-то по-английски. Природину показалось, что он обозвал Збигнева губошлепом, но на этот раз вмешиваться не стал. Не место было, да и не время мирить их здесь — корни неприязни Стенли к Збигневу были давние, сугубо личного порядка и исходили, собственно, из почти невинного вопроса Збигнева о брате Стенли, добровольно оставшемся на «Скай Сэлуте». Стенли вообще встречал подобные вопросы с большим напряжением, а тут ему показалось, что Збигнев ко всему прочему улыбается. Он взбеленился, накричал на Збигнева, обозвал молокососом и «пшечиком» и с тех пор по любому поводу открыто выражал ему свою антипатию.