Старость

Мой второй месяц на пенсии начался также, как и первый. Покойный дядя Натан говаривал, что главное в пенсии – это дожить до нее. Вот только мой скромный опыт первого месяца показал, что этого недостаточно. Наша молодежь еще готова была терпеть пожилого архитектора программного обеспечения, хотя и не понимала, для чего вообще эти архитекторы нужны. Но видеть в этой роли пенсионера, ассоциирующегося у них с инвалидом умственного труда… На такое не хватит уже никакой толерантности. А я еще не настолько выжил из ума, чтобы этого не заметить, хотя ребята изо всех сил старались быть политкорректными. В общем, к концу первого своего пенсионного месяца я начал всерьез задумываться о рыбной ловле и разведение маргариток, а в начале второго начал посматривать на каталоги яхт, прикидывая, смогу ли я позволить себе курсировать между домом и внуками в Штатах весь остаток жизни. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Стэнли Кранц с жиру бесится. Действительно, чего мне не хватает для полного счастья? Недавно, мы с Наоми приобрели славненькую квартиру с балкона которой можно наблюдать и восход над Самарией и закат над Средиземным морем. На мой взгляд, южные районы Нетании идеально подходят для того, чтобы прожить остаток жизни, особенно, если у тебя есть возможность приобрести квартиру около берега. Вот только делать в этой квартире будет совершенно нечего, поэтому мне и пришла в голову отчаянная и безумная мысль о яхте.

Такие мысли обычно приходят в голову по выходным, когда все дела сделаны и не знаешь, чем себя занять. Наоми была в отъезде, дел по дому не было и поэтому меня одолевали праздные мысли. Я выглянул из окна гостинной: дул легкий береговой бриз, нагоняя не слишком большие пологие волны. Не ленись, Стэнли, подумал я, сходи поплавай, пока послеполуденный ветер не нагнал волну. Пять минут и ты на пляже, надо только спуститься по лестнице с обрыва. Всего лишь 142 ступеньки вниз, а потом столько же вверх… Я пока еще могу себе это позволить. А потом неспешно проплыть брассом несколько раз взад-вперед и завершить свой ленивый заплыв стометровкой стилем кроль, чтобы размять плечевые суставы. Всех проблем это не решит, но, по крайней мере, даст заряд бодрости до вечера. Я натянул плавки и стыдливо прикрыл их длинной футболкой. Вперед! И в этот момент зазвонил телефон.

Как ни странно, это звонил Борька, что было более чем необычно. Нет, он вовсе не чурался нас с матерью, но звонить просто так было ему совсем не свойственно. Он просто физически был не в состоянии обсуждать мировые проблемы, здоровье или погоду. Ну а когда надо было поддерживать родственные отношения с неинтересными ему людьми, то он просто зверел. Особенно это относилось к Розенфельдам из Йоркшира, которых он терпеть не мог, тем более, что сейчас они жили в Беер Шеве. Но мы знали, что случись что с одним из нас, и Борька немедленно примчится, бросив все. А вот услышать его голос без всякой причины шансов у нас не было. Именно поэтому его звонок в пятницу утром меня насторожил.

–– Привет, папа – начал он, и тут же перешел к делу – Нам надо поговорить.

–– Говори – лаконично предложил я.

–– Это не телефонный разговор – он замялся – Давай я к тебе приеду.

Вот те на! Это что же такое произошло, подумал я? Но озвучил только короткое:

–– Приезжай.

От Борькиного дома в Тель-Авиве до нас полчаса езды и все эти полчаса я гадал о том, что он мне расскажет. Отношения у нас с ним неплохие, хотя и не скажу, чтобы очень уж теплые. В детстве он одно время очень обижался на то, что его назвали Борисом и справедливо обвинял в этом меня. Надо сказать, что имя ему действительно выбрал я в силу не совсем понятной мне самому сентиментальности. Наоми с большим скрипом со мной согласилась, что, учитывая права матери, было большим подвигом с ее стороны. В результате, в школе и потом часто интересовались, почему у него русское имя. Далеко не со всеми и не всегда он был настолько откровенен, чтобы пересказывать мои сомнительные подвиги на том берегу Суэца, и объяснять этим мою прихоть. Боюсь, что для нас с Наоми, с нашей английской и ивритской речью, произносить его имя было не так легко. К тому же, наши "русские" друзья годами пытались безуспешно доказать, что в слове “Борис” ударение падает на последний слог, но помогало это весьма слабо. Проблема неожиданно разрешилась, когда в старших классах у сына появилась "русская" девочка, которую, к счастью, звали не Наташа, а Юлия. Эта самая Юлия называла его не иначе как "Борька". И хотя после армии она бросила нашего сына и внезапно вышла замуж, это уменьшительное так прижилось, что с тех пор мы с матерью его иначе и не называли, да и сам он привык и представляется так своим многочисленным женщинам и своим не менее многочисленным знакомым.

–– Папа, мне надо срочно выехать в Москву – выпалил Борька, едва войдя в дверь.