Спиридонова досада

Татьяна Пьянкова

СПИРИДОНОВА ДОСАДА

Велико Байкал-море восточное,

широка Кызыл-степь полуденная,

перевалист Урал-хребет каменный,

а Сибирь - тайге и предела нет...

Беспредельность! Она полна зовом надежды, в которой таится дух страды, чья благодать вседоступна, умей лишь причаститься к ней.

Человек, освободившись от суеты, обиды забудь, жадность умерь, доверься вечному, и тебе станет ясным то, о чем шепчутся под землею корни, о ком вздыхают столетние мхи, чей древний след на земле чуют мудрые звери... Ты поймешь голоса ветров, музыку солнечных струн, услышишь сказания осенних дождей; постигнешь такие были, от которых воспрянешь родовой памятью и, даст бог, сумеешь осознать, кто ты есть, кем и для чего ниспослан ты на эту и без тебя прекрасную Землю.

Ныне порядком наплодилось умников, до которых чесоткою прикипела немочь доказать ближнему, что души в нас не было и не будет.

Человек, приглядись к этому мудрователю, пожалей его: боль преждевременной изжитости глаголет в нем, разменявшем призвание свое на мелочь умыслов, раструсившем совесть по прилавкам сытости...

Случались и прежде такие умники; старые люди вздыхали им вослед, говорили:

- Многолико созданье божье: в одном ангел тешится, в другом - кобель чешется...

Что мы есть без души? Какими представляемся Господу в грехах наших? Столь часто поминая нечистых, не грешим ли мы бездуховностью своей?

Человек, скинь личину исполина, побывай в тайге милым братом. Кто знает, не твоего ли гостевания ждет она, чтобы поведать о заветном.

Побывай. Запомни все, что доверит тебе она. После перескажи внукам; зачаруй их удивлением и любовью к человеческой душе, а за нею дело не станет.

Ну а пока...

Послушай, о чем тайга поведала мне, и поверь, что все это было, было - А может, будет, когда нас не будет... Когда отомрет нынешний оборот жизни, и Земля попытается заново возродить для чего-то необходимого миру человека.

В неугаданные времена потерялся в тайге один очень нужный мужик.

Я говорю о Парфене Улыбине.

Необходим он был для едомян [Едома - болото, едомяне - жители болотистых мест.] тем, что умел дарить людям покой. Загорятся мужики злобою - бабенки не мешкают, за Парфеном бегут.

- Уйми, - просят.

Тот придет, слово скажет и... все. И мужики начинают расходиться по семьям, недоумевая: и чего это, мол, с нами только что было?! Семейные распри тоже гасил Парфен.

Не было во всем околотке такого человека, который ни разу не заворачивал бы до Улыбы со своей тревогою. И хотя все понимали, что творит человек святое дело, однако находились и такие фармазоны, которые шептались:

- Улыбе-то, пользителю нашему... ему ж черти пособляют людями командовать.

- Я вот покой от яво принял, а теперича думаю: вдруг да на страшном суде за его с меня спросится?!

Едомяне долгие годы не знали неурядиц, и потому им было не страшно потерять Улыбу.

Но когда Парфен перед зазимками ушагал в тайгу и не вернулся - народ запоохивал. Особенно бабы:

- О-е-ей! Кем же теперь мужики представятся перед нами, без Улыбы-то?

Один лишь местные целовальник Спиридон Кострома не раз и не два слетал в эту пору на второй ярус своего самого высокого в деревне дома, чтобы там, в богатой спаленке, накреститься до боли в плече.

Как-то, наломавши спину, выскочил он довольнехонький на улицу и вставился в бабьи пересуды своею отрадой:

- Так ему и надо, чертову послушнику. Не будет носом небо пахать. А то ишь... И сам-то он - Улыба... дерьма глыба, и жена его - Заряна... состряпана спьяна.

- Это ж кака холера тебя выворачиват? - осекла его скандальную усладу бабка Хранцузска, прозванная так за картавый язык. - Али надежду лелеешь, что Парфенова молодайка от горя-беды за тебя спасаться завалится? Ага! Подвинься да не опрокинься...

- Да у яво, как только привез Улыба свою Заряну с уезду, в тот же день стегна взопрели, - поддержала Хранцузску Акулина Закудыка. - Вот и сикует, бедный...

- Так его, горбатого - не суйся в щель, - засмеялся проходящий мимо рыжеватый мужичок. - Суди соня, да не забудь себя...

За такими откровениями и смехом не забывали едомяне и создателю напоминать о том, что Парфен им шибко необходим. Потому и тянули шея в сторону тайги.

Но прошла седьмица, миновала другая, и третья потонула в глубине времени. Люди притомились держаться навытяжке, ссутулились, нахохлились, да вдруг и обнаружили в себе, что всякая надежда потеряна.

Надежда потерялась, но сомнения среди народа все еще крутились...

- Уж больно Улыба с тайгою сроднен, чтобы она выдала его лихому случаю.

- И я так думаю - не может того быть...

- Куда там - не может, - упорствовал Кострома, - не может только лошадь и та косится...

Упорствовал Спиридон и все реже получал отпор, поскольку правда его с каждым днем становилась неоспоримей.