Спи, сынок, спи…

Жарко. Очень жарко. Май на дворе, а печет, как в июле. Вроде бы каменные стены, солнца нет — а жарко. Есть там еще что-нибудь во фляжке?

— Heinz, Kumpel, gib' mir mal die Wasserflasche…[1]

Полфляжки… Губы смочить, остальное — пулемету. Зараза, пятый ствол меняем, а еще удивляюсь, что так жарко… Вроде затихло немного. Сбегать, что ли, воды набрать?

— Herr Oberleutenant, darf ich kurz ein bifchen Wasser holen?[2]

— Володя, поди-ка сюда.

— Что, лапка?

— Да вот, с Тимкой что-то… Ворочается, руками машет…

— Нуу, ничего. Плохой сон, значит, снится. Бывает. Небось, нахватал двоек, совесть мучает.

— Да ну тебя, я сегодня дневник смотрела. Все у него в порядке, пятерка по квантовой, пятерка по пению… Ты послушай, он чего-то бормочет такое, а что — не пойму. Не по-нашему вроде.

— Так может, по английскому двойка? Или контрольная завтра. Переучился…

— Нее, это не английский. Какой-то другой, похожий…

Бегу-бегу! Я уже здесь. Что, снова Иваны лезут? Как у нас с патронами? Хайнц, ну что ты смотришь, заряжай давай. Подавай, подавай…

Что там валится? Дьявол, они тут все обрушат! Herr Oberleutenant, давайте перемещаться, тут скоро совсем делать нечего станет. Сектор обстрела никакой, ничего не вижу. Да знаю я! Ни шагу назад, за фюрера… Так за фюрера драться ж надо, а не под завалом погибать. Есть отставить. Иваны справа! Хайнц, помогай! Хайнц!

— Не, это не английский. Это, по-моему, немецкий. Фюрер, вассер, оберлейтенант… Он что, визио насмотрелся? Что там сегодня такое было?

— Что-то такое про войну, не помню. Да… неудивительно. Только он ведь длинно так бормочет, понимаешь? Он же немецкий в школе не учит, откуда это?

— Из фильма, наверное. Или игрушка какая-нибудь компьютерная. Говорил же — не надо ему брать этот дурацкий «Виртуал». Он же из него не вылазит, все время что-нибудь крутит. То он Робин Гуд, то Конан-варвар, теперь это еще…

— Да нет, нет там такой игры. Хотя — может, дал кто из ребят…

Так точно, товарищ старший лейтенант. Там здание какое-то заслоняет, подвал. Из подвала пулемет прямой наводкой кроет — не пройти. Улица такая, узкая, знаете… Нет, мин нет. Вроде нет. Хотя там поди проверь, как следует — он же строчит, погань. А на чердаке «кукушка» сидит, одна или две. Осторожнее, товарищ старший лейтенант. Не высовывайтесь — они сверху мочат. А обойти эту точку как-нибудь нельзя? Что там за этим домом такое? Что-о-о? Нет, правда?

— Schatz[3], я волнуюсь. С ним такого никогда не было. Он всегда очень спокойно спит.

— Ну что ты, Гунде, ну успокойся. Ну что ты все время плачешь? Глаза на мокром месте…

— Да-а, ты за сына не волнуешься, да? Я тут переживаю…

— И я переживаю, только не плачу. Ну чего ты паникуешь? Сон плохой приснился, с кем не бывает.

— С ним не бывает! Я же говорю — он всегда очень тихо…

— А сегодня — нет. Мало ли, перепугался чего-нибудь. Я, помню, когда маленький был, во сне иногда такое орал…

— А он — какое? Ты понимаешь, что это за язык?

— Нет. Латынь?

— Сам ты латынь! Это не французский и не английский. Это какой-то славянский. У меня бабушка — полька, так она как заговорит — вот точно так же, «псс» да «пшш».

— Славянский? Он что, польский в школе учит?

— Нет, не учит, чего вдруг? Английский, французский да латынь.