Совсем не нужно исчезать

Она не открывала своего имени. «Тебе бы подошло имя Юри (лилия)», – сказал тогда ей. Бледное, белое-белое личико с прожилками в обрамлении черных волос, такую бледность и хрупкость можно найти только у лепестков этих нежных цветов. Но она отчаянно замахала руками: «Я не лилия!»

А потом оказалось, что она никогда близко не видела лилий. Я не верил, смеялся.

– Время лилии – лето, – говорила она. Как будто это что-то объясняло.

– Может, сходим посмотреть? – спросил я в шутку.

– А можно? Идем, идем!  – и она взяла меня за руку. Я удивился, ведь все предыдущие дни она держалась очень скромно, и я боялся смутить ее лишним словом и лишней улыбкой.

Каждый раз мы, встречаясь, ходили вместе по улицам, она живо, по-детски, рассматривала дома, деревья, людей. Могла ахнуть, увидев в витрине красивое украшение или деревце-бонсай, для нее они, похоже, были равноценны.

– …Вот, смотри, – я указал ей на белые лилии. Она прижала руку к груди.

– Кто только придумал в прежние века, что они грубы и провинциальны! Как поздно к ним пришло признание! – прошептала она. Фраза была для меня настолько неожиданной, что я  вспомнил школьные уроки, где учительница с упоением читала старинные стихи, и рассмеялся. Но она не заметила и продолжила:

– Рыжие лилии тоже несправедливо обвиняют. Цветы ненависти, говорят. Цветы не умеют ненавидеть. Но как прекрасны эти, с нежными белыми лепестками!

«Точно так, как ты», – хотел сказать я, но вместо этого зачем-то спросил:

– А что умеют делать цветы?

– Я не смогу объяснить, – она улыбнулась, глядя куда-то сквозь стекло витрин. – Жить, дышать и отдавать аромат. Как сказать это одним словом? Сливаться с ветром, какой бы он ни был силы. Даже растоптанными и смятыми – продолжать жить, уже не в полноте соков, уже не умея тянуться к небу – быть болью, но при этом жить. Расставаться с листьями и с соцветиями.

– А вот –  смотри – космея, – перебил я.

Я помнил ее самые первые слова. Раннее утро, туман покрывал землю перед днями осеннего равноденствия. Редко у нас найдешь грязную дорогу, а я нашел. Мало кто ходит пешком после ночных вечеринок, но – вы поняли. Я думал, что чудесный хрупкий силуэт в алом платье у обочины дороги мне просто чудится. Но незнакомка обернулась, когда я поравнялся с ней. Я застыл от восхищения, увидев ее нежное лицо с огромными, широко распахнутыми глазами. Страх, что она может счесть меня преступником, который преследовал ее на пустынной дороге, гнал вперед, но ноги не слушались. А она вдруг сказала:

– Скоро начнутся ураганы.

Каждый знает о месяце ураганов, но никто вот так, прямо, об этом не скажет. Я был удивлен. Наверное, мое лицо, до сих пор отражавшее все веселье долгой ночи, а теперь выразившее еще и удивление, было клоунски смешным. Но она не смеялась – и не боялась меня.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила она.

– Нет, – честно признался я. От холода я уже давно протрезвел, но никак, действительно, не мог понять, куда меня занесло и как отсюда выйти, хотя был уверен, что знаю всю округу.

– Тогда идем, – вздохнула она, и голос ее прозвучал так нежно, что мне показалось – взошло нежное солнце сентября. Она свернула с дороги прямо на поле, и я за ней. Мы шли долго, а я все думал, какая же странная эта девушка. Не потому, что гуляет одна по полям перед рассветом и не боится ни злых людей, ни сырой земли, липнущей к ногам, а потому, что сказала об ураганах.

Вот и сейчас, когда она заговорила о боли, я перевел разговор. На космеи.

– Космеи я знаю, – просто сказала она. Сказала так, как мы говорим о людях, с которыми знакомы. «Я знаю господина и госпожу Космею». Мне снова стало смешно. А потом стыдно. Зачем я это делаю? Хочет она поговорить о печальных вещах – так и быть. Тем более что на днях я, устав от ночной работы, зачем-то прочел об одном растении…

– А знаешь такой цветок, который цветет без листьев, а потом теряет цвет – и листья только тогда вырастают? Только его не должно быть в цветочных лавках, – начал я.

– Знаю, – перебила она меня и приложила ладонь к моим губам. А потом повернулась и пошла по улице.

Вот и пойми ее.

***

Сейчас от всех моих чувств, наверное, остался только стыд. Я не нашел в себе смелости полюбить. Оказался слишком слаб для настоящей жизни. Жить, дышать и отдавать самое прекрасное, что у тебя есть, – я не нашел этого слова.

Ураган не должен был дойти до наших мест. Но он дошел.

Доктора были уверены, что я не смогу вспомнить произошедшего. Но  память цепко держалась за все детали: вот я, идиот, выехал на дорогу, несмотря на предупреждения, вот чудом смог выползти из машины, перевернутой шквальным ветром, вот зачем-то пополз к домам вместо того, чтобы от них отползти, вот, не шевелясь, смотрю, как прямо на меня летит балка. И вот она останавливается, словно наткнувшись на невидимое препятствие, и падает рядом.