Солдат

«… как сон неизбежно покидает узилище разума, так узник непременно ускользнёт от лап своего мучителя. Так и Мы, веками пребывавшие во тьме, в глубоком подземье, вернулись в мир, принадлежащий Нам по праву рождения.

Великий, Создатель Неба, пробудился ото сна и освободил нас. Раскрыл он крылья свои, и Тьма пала на земли людские.

– Народ Мой! Да вернутся же сторицей боль и лишения роду человеческому. Подло пленившему, похоронившему Нас заживо, будто живых мертвецов.

Пусть трепещут от одного упоминания имени Нашего. И не будут знать они ни покоя ни спасения, как когда-то не знали мы…»

Леар, Эмиссар Зари.

Сил нет. Ладонь разжалась и меч, покрытый зазубринами, словно лицо – оспинами, упал в липкую грязь. В кашу – мешанину из земли, воды и крови. Солдат сел и устало облокотился о лошадиную тушу. Стеклянные глаза её бестолково таращились в задымленное небо.

Расстегнул ремешки, удерживавшие шлем, и тот одиноко покатился по земле. Вокруг, куда ни кинь взгляд, лежали мертвые. Мертвые покоились друг на друге, полные взаимной ненависти при жизни и ставшие такими близким друг другу после смерти.

Солдату протянули флягу, и он смог омыть руки и лицо. Вода принесла холод разуму и голод телу. Поблагодарив и вернув флягу товарищу, он поднялся с земли и поднял меч.

Его братья-солдаты, такие же грязные и измученные, как он сам, будто восставшие покойники бродили по усеянному телами полю. Добивали смертельно раненных. Дарили милость своим и продлевали муки врага.

Голод, рождённый холодом в глубине тела, змеей растянулся по всему нутру Солдата. Меч с шипением вернулся в ножны. Шлем же, брошенный и забытый, так и остался лежать на земле.

Огонь карабкался по толстым бревнами, подпирал, словно ладонями, огромный котёл. Черный и закопченный, этот котел походил на огромную чашу, которую по очереди хватали сотни грязных рук. Повар, тучный и жирный, обнаженный по пояс несмотря на осеннюю прохладу, мешал варево огромным черпаком. Запах пота и непонятного варева распластывался по земле подобно отвязной девке. Гнусной в своём распутстве, но такой желанной для изголодавшегося солдата. И солдаты шли. К ней.

Черпак размеренно, со смаком наполнял бесформенной жижей солдатские котелки и тарелки. Характерное чавканье, с которым каша отделялась от него и прилипала к подставленной посудине, было отвратительно. Будто беззубая шлюха во вшивой юбке посылает тебе воздушный поцелуй.

Солдат ел. Ложка мерно отправляла в рот жижу отвратительного желто-коричневого цвета. В ней попадались кусочки лука и какой-то травы, крупа и неизвестно как попавшие в котел жуки. Между собой солдаты решили, что повар добавляет их со своего тела, щедро сдабривая смрадом пота безвкусную массу.

Повар ел отдельно ото всех. Ни стыдясь никого, помогая себе черпаком и огромной ложкой. Желтая жижа гнойными потеками сбегала по его обвисшей груди и умащивала огромный живот. Сваренные заживо жуки оставались на волосатой груди до следующего приготовления пищи.

***

Вечер неторопливо перетёк в ночь так же, как маленькая рана перетекает в гангрену. Тяжелое покрывало скрыло ото всех небо, звезды и луну. Сейчас небольшой костёр согревал, но не обещал, что так будет всю ночь.

Освободившись от латной экипировки, оставив на себе грязную шерстяную рубаху и кольчугу, Солдат закутался в теплый много раз штопаный плащ и уснул.

Только во сне мы свободны. Только сон приносит сладостное упоение и отдых усталому телу.

Сон, тяжелый, липкий, намертво связал сознание солдата. Сон – это маленькая смерть. И те из братьев, кто еще не успел уснуть или нес службу, молились, и все больше из них просили богов о сне, вечном сне. Дабы никогда более не увидеть рассвет.

Во сне солдат шел по пустынной вязкой земле. Грязь чавкала под ногами. Звезды холодно и бесстрастно смотрели ему в лицо с безграничной высоты небес.

Солдату было холодно, он шел быстрее и быстрее, плащ, как и вся остальная одежда, перестал согревать, и воин побежал. Падал, подымался с колен и, вновь падая, бежал.