Сны

Александр Астраханцев

СНЫ

Проснулся среди ночи - на сердце муторно: опять дурной сон; просто замучили - все о прошлом да о прошлом... Знаю, что до рассвета уже не сомкну глаз проклятая бессонница - дай, думаю, попробую восстановить, хоть как-то развлечь себя...

Сначала, помню, стою, будто, у кассы: дают получку. Полтора часа отстоять пришлось, еле досталась, но не зря стоял: только это мне отойти - какая-то баба подходит и говорит: "В магазин колбасу завезли. И рыбу красную". "Какую колбасу?" - спросили ее. "Да чайную, вареную". - "А рыбу какую?" все допытывался кто-то дотошный. "А откуда я знаю? - отвечает уже раздраженно. - Красную да и красную. Одним словом, не зеленую!" Красной тут называют горбушу - про осетровых и слыхом не слыхали. Кету завозят редко, и до прилавка не доходит, чаще - горбушу: демократическая рыба. Думаю: вот и прекрасно - надо бы и колбаски, и красной рыбки, побаловать себя и домашних с получки. И сидорок как раз с собой, вместительный такой сидорок: пол-пуда затолкать можно. Представляю, как дома до потолка прыгать будут, когда с таким уловом припилю... И как был: в кирзачах и телогрейке, - от кассы прямо в магазин; ну ее начисто, идти переодеваться - не успею, да и темно уже, и подмораживает крепко к ночи.

Магазин - одно название: дощатый барак, как всё тут; хотели временно, да так и остался... Захожу - народу видимо-невидимо, лампочка еле светит, пар изо ртов. И - почти одни женщины. Галдеж. Прислушался: нет, галдеж спокойный, вроде бы, всем хватит. Хотел без очереди втереться - бабы сразу, как пчелиный улей, затревожились, загалдели сильнее. Пошарил глазами: знакомых, чтоб примазаться, никого. Спросил, кто последний, встал, да так хорошо подгадал: только занял, за мной уже длинный хвост - прибежали, учуяли... Стою, тихонько о стенку оперся; главное, ни о чем не думать - так время быстрей идет; можно даже вздремнуть под бабий галдеж. А они ртов не закрывают - прямо птичий базар.

Время и вправду быстро пролетело; всего-то два часа, если прикинуть, и стоял. Стоял и двигался. Вернее, сама очередь, стиснувши, тихонько несла меня к прилавку.

Хорошо, что две продавщицы: одна эту самую колбасу и красную рыбу отпускает, а чуть продвинешься - там водкой и консервами отоваривают.

И вот я совсем уже близко - вижу и продавщицу, шуструю бабенку в грязно-белом халате поверх телогрейки, с папиросой во рту и с хриплым простуженным голосом, и весы ее различаю в полумраке на каком-то шатком подобии прилавка из тарных ящиков, и даже ворох колбасы на полу, свитый из тонких полуколец, на расстеленной сырой клеенке вижу, и, уж само собой, бочку, из которой продавщица выхватывает вилкой мятых тощих рыбин с капающим с хвостов рассолом.

Но чем ближе - тем тесней и шумнее; возле весов бабы становятся совсем злые - лаются, кричат на продавщицу: "Чего ты мне эту дохлую суешь? Вон Маньке какой толстой накидала!"

- "Да пошла ты! - отбрехивается та. - Где я вам всем толстой наберу? Вырожу, что ли?.." Причем она, кажется, сказала не "вырожу", а посолонее да покрепче.

А тут еще нетерпеливые бабы наперли на шаткий этот прилавок и сбили весы. Продавщица матерится, поносит очередь. Бабы отлаиваются, но вяло - знают, что виноваты, да и продавщицу заводить круче боязно: взбрыкнет и торговать откажется, а утром найди ее, эту колбасу!

Продавщица зовет на помощь грузчика: "Гош, а Гош!"

Грузчиков почему-то трое, хотя работа не потная - даже позавидовал: теплое местечко надыбали - стоят себе кружком позади продавщицы, явно уже поддатые, травят что-то и ржут до икоты, хотя понять, о чем это они, нет возможности: мат через каждое слово, поэтому и так, и этак все понять можно; один из них, Гоша, видать, отозвался продавщице с раздражением: "Да иди ты!.." - и что-то добавил дружкам, и те опять заржали. И только когда она гаркнула: "Я те щас пойду! Иди ты сам туда!" - этот самый Гоша оторвался, наконец, от компании, сдвинул сапогом край колбасного вороха, перешагнул через него и стал выправлять прилавок из ящиков и ставить заново весы, а остальные двое тем временем вышли через заднюю дверь на улицу и продолжили там разговор, мочась при этом на стенку: отчетливо слышны были через доски их голоса и журчание струек.

А на меня, пока стоял, такой вдруг голод навалился - а тут еще ворох колбасы рядом дразнит - что не выдержал: пока продавщица с грузчиком налаживали прилавок, протянул руку и незаметно отломил в темноте наощупь кусок.