Симбиоз

в которой я просто делаю свою работу и размышляю о вечном.

Как приятно иногда вот так разлечься в траве, на прогретой солнцем земле, закрыть глаза и ни о чём не думать. Травинки щекочут шею, лицо и руки, шелестит ветер, звеня колокольчиками. Кругом всё поёт и стрекочет, но в сравнении с городским шумом — тихонько, почти шёпотом. Удивительно музыкальная и ласкающая слух какофония.

Солнечные лучи греют щёки и даже сквозь закрытые веки почти слепят.

Пахнет… совершенно непередаваемый запах. Так пахнет жизнь, просто — жизнь, во всём её многообразии. Нагретая трава, почва, какие‑то цветы, прелая листва. Иногда ветер доносит свежий сырой привкус реки, и тогда от одного этого запаха становится зябко. Река тёмная, глубокая, течёт степенно и тяжело, а на дне полно ледяных ключей; вода настолько холодная, что от прикосновения к ней моментально сводит пальцы, и вызванное жарким солнцем желание освежиться тут же пропадает.

Кажется, вот так, раскинув руки в траве, можно лежать вечно, потому что время запуталось, побежало по кругу, и уже ничто и никогда не изменится. Не получится шевельнуть даже пальцем, но это не страшно, а удивительно приятно и правильно. Так, должно быть, чувствуют мир камни: лежат и молча слушают, впитывая солнечное тепло и запах близкой реки.

Иногда хорошо побыть камнем, никуда не спешить, не решать никаких проблем и не задумываться над смыслом каждого своего действия. Зачем об этом думать, если ты просто лежишь в траве, по тебе бегают мелкие зверушки и тени от травинок, и в положенный момент ты просто и без сожалений станешь пылью?

— Осторожно, быргун! — встревоженный возглас нарушил мой сон — явь. Я резко откатилась в сторону, поспешно вскакивая на ноги. Под ботинками жалобно хрупнули раздавленные колокольчики, а потом все звуки потонули в радостном глумливом хохоте.

Я раздосадованно поморщилась, отряхивая комбинезон и недовольно косясь на ржущего братца. Понятно, пошутил, паразит мелкий. Да и я тоже хороша; если бы мной заинтересовался быргун, я не то что откатиться — сказать «а!» не успела бы. Самый опасный местный хищник, размерами и повадками напоминающий леопарда, а внешним видом — гибрид хорька и тапира с дирижаблем: вытянутое тело обтекаемой формы, плавно переходящее в морду, недлинные лапы с тонкими пальчиками, куцый хвостик.

— Говорили тебе: «Не пей, Иванушка, из козьего копытца»! А ты? Коз — зёл, — проворчала я.

— Тогда ты, Алёнка, коза, потому что моя сестра, — не менее привычно отмахнулся младший брат. — Хорош уже валяться, пойдём, лететь скоро.

— До вылета вроде ещё три часа оставалось, или вы уже закончили разгрузку? — уточнила я, подходя ближе. Мелкий стоял на краю лётного поля в позе «космического волка»: расхлябанно, одна нога отставлена чуть в сторону, комбинезон на груди расстёгнут, большие пальцы заложены за ремень. Взгляд свысока и травинка в зубах. При его лохматом белобрысом чубе, конопушках и голубых глазах, совместно порождающих завершённый образ «я у мамы дурачок», выглядит подобное комично.

Впрочем, мелкий он исключительно в силу моей привычки: на тёть Адиной кормёжке вытянулся уже на полголовы выше меня, и на достигнутом останавливаться не собирается. Нет, вообще Ванька хорошим парнем растёт; незлой, рукастый, честный, даже местами благородный. Умён вот только не по годам, самому шестнадцать — ума как у трёхлетнего. Но мальчики, говорят, все поздно взрослеют. И то — не все.

— Не — а, дальняя связь барахлит, папа Боря просил тебя глянуть, пока стоим, — он передёрнул плечами.

— Плюнь, — проходя мимо, я выдернула у него изо рта травинку. — Вдруг она ядовитая? Ты не дома, олух!

— Ой — ой — ой! Как самой валяться, так это нормально, а мне, значит, нельзя? — возмущённо пробурчал он, нагоняя меня.

— Я в рот абы что не тяну, — отбрила я, хотя слова младшего были справедливы. Лаура, конечно, открыта давно и местная живность в большинстве своём переписана и изучена (уж рядом с космодромом — точно!), но инструкции настойчиво не рекомендовали вот так расслабленно валяться на солнышке в непроверенных местах. — И не горбись, — добавила, ощутимо ткнув его кулаком между лопаток. Брат скорчил рожу, но всё‑таки выпрямился: в том, что настоящему космическому волку негоже быть сутулой глистой, он со мной согласен.

О чём думали наши родители, называя меня красивым старинным именем Алёна, я, предположим, знаю: о прабабке, в честь неё и назвали. А вот какой зечик их дёрнул назвать моего младшего брата Иваном, я предположить затруднялась. Но, так или иначе, эта дурацкая старая сказка преследует нас с самого детства, начиная с давней гибели родителей, когда Ваньке было всего пять, и заканчивая нынешним местом обитания — частным транспортником «Лебедь».