Северный Удел

Дверцы кареты украшал щит рода Кольваро.

Белая половина — чистота помыслов. Красная — чистота крови. Посередке цеплялась коготками за оба поля бирюзовая ящерка. Она означала — «на страже».

Старый щит. Очень старый.

Пассажир в карете был всего один. Сейчас он скучал. Письмо отца было прочитано дважды, тайнопись по краям тоже. К прихваченному в дорогу Суб-Аннаху за три дня возникло стойкое отвращение. Единственно, карты у Суб-Аннаха были хороши.

— Гиллигут!

Подняв шторку, пассажир выглянул в окно.

Лицо у него было примечательное, узкое и длинное, с выпуклыми ореховыми глазами, тонким прямым носом и стрельчатой бородкой.

Фамильное лицо.

Его слегка портил шрам, рассекающий уголок верхней губы, — то ли от птичьего когтя, то ли от стилета. Но пассажир, поверьте, давно с ним свыкся.

— Гиллигут!

Крик всполошил копошащихся в лопухах кур.

От постоялой избы мимо кареты босиком по раскисшей земле, по конским «яблокам» грозно прошла дородная баба в одном исподнем. В руке у нее раскачивалась тряпка.

— Гиллигут!

Стукнули ворота пристройки.

Исподнее мелькнуло внутри. Раздался скрип половиц. Что-то звякнуло, дзонкнуло, белая, в рыжих пятнах кошка выбралась оттуда, уселась, отвернув голову.

Пассажир улыбнулся.

— Беги, Гиллигут, беги, — шепнул он себе под нос.

Впрочем, даже если бы некий Гиллигут его и услышал, было уже поздно.

— Вот ты где!

Шлепок. Еще шлепок. Звонкий. Смачный. Мокрой тряпкой по мягкому.

— Ма-а! — басовито взревели в пристройке.

А затем, топоча так, что все вокруг содрогалось, звенело и сыпалось, придерживая портки, из ворот вылетел детина лет восемнадцати. Высокий. Плечистый. Толстозадый.

Кошка, мявкнув, прыснула в сторону.

— Ма!

— Вот тебе!

Тряпка догнала беглеца и ужалила в жирную спину.

— Ай!

Детина припустил.

Мать не стала преследовать сына, раскрасневшаяся, отдуваясь, остановилась перед каретой.

— Извините, господин, — слегка поклонилась она пассажиру, — сейчас вас багаж погрузят. Уже скоро.

Пассажир серьезно кивнул в ответ.

Хотя едва сдерживался, чтоб не расхохотаться.

— Уж такая бестолочь, — произнесла устало женщина.

Пассажир завел глаза к обитому тканью с розанами потолку кареты, мол, что поделаешь, и опустил шторку.

Происшествие с Гиллигутом его развлекло.

Несколько мгновений он прислушивался, затем из саквояжа на противоположном сиденье достал спички, снял узорчатый колпак с лампы, прибитой к боковой стенке, чиркнув спичкой, поднес ее к фитилю.

Занялся желтый язычок пламени.

Прикрутив его на минимум, пассажир вернул колпак на место.

Внутренности кареты задрожали в мерцающем свете.

Из того же саквояжа была извлечена длинная игла и ком желтоватого воска.

Пассажир снял перчатку с левой руки, несколько раз сжал-разжал исколотые тонкие пальцы. Иглу взял со вздохом. Было видно, процедура эта для него рутинна и не очень приятна.

Острие кольнуло мизинец.

Капля крови набухла на кончике пальца. В свете лампы она казалась переливчато-черной.

Пассажир, сморщившись, отложил иглу. Затем, держа мизинец на весу, костяшками правой руки продавил в восковом коме углубление.

— Ишмаа…

То ли слово, то ли всхлип из стесненного горла.

Мизинец, качнувшись, нырнул в ямку. Воск мгновенно потемнел и, будто живой, сомкнулся вокруг пальца.

— Ишмаа, — тихо повторил пассажир. — Ишмаа санех.

Лампа мигнула.

Пассажир откинулся назад, задирая вверх фамильное лицо с рассеченным уголком губы. Стукнул беспокойно каблук сапога.

Далеко, словно в другом мире, распахнул дверь постоялой избы круглолицый Гиллигут. Нагруженный цветастыми тюками и сундуком, он затопал, спускаясь с низкого крыльца. Вышел за ним на порог приземистый, усатый мужик, держащий в каждой руке по чемодану.

Пассажир выдохнул.

Под рукой лежал восковой человечек. Желтый, с темным пятнышком внутри. Очертаниями пятнышко напоминало ящерку.

— Ганаван, дом Бриццоли, — негромко произнес пассажир. — Найдешь господина Терста, Огюма Терста.

Пятнышко в человечке пыхнуло искоркой.

Восковая фигурка перевернулась и встала на ноги. Несколько неловко прошлась по краю сиденья, потом, присев, спрыгнула на пол.

— Тс-с-с… — сказал пассажир.

Человечек понятливо прижался к стенке.

Карета содрогнулась. Скрежетнула крышка багажного ящика на задах.

— Да сундук, сундук сначала, — раздался хрипловатый голос.

Пассажир натянул перчатку, приоткрыл дверцу.

— Майтус, скоро там?

Приземистый и усатый сунул небритое лицо в щель.

— Сейчас двинемся, господин. Что ни гостиница, то дурни, — пожаловался он.

— Расплатился?

Усатый кивнул.

— Содрали, как в столичном нумере.

— Ничего, — улыбнулся пассажир. — Клопов не было, постельное белье чистое. Я выспался.

Майтус фыркнул и исчез.

— А теперь чемоданы, а не тюки, — снова раздался его голос. — Тюки я веревкой привяжу.

Карета закачалась. Пару раз пассажиру чувствительно отдало в спину. Воску, вот что, надо будет купить, подумал он, прикрыв глаза. Кончается.

За тонкой стенкой шуршала веревка, скрипело дерево, потом Майтус погнал увальня Гиллигута за лошадьми.

Строчки письма всплыли в голове пассажира.