Серебряный кот (СИ)

Лена пила уже десятый день.

Каждое утро она подходила к зеркалу, наблюдая, как под глазами расплываются, словно озёра, тёмные круги, и потрескавшимися губами шептала своему двойнику:

— Смотри, сопьёшься.

— Не сопьюсь! — отвечало зеркало. Но внутренний голос, злой, словно старуха Шапокляк, противно зудел: сопьёшься, сопьёшься.

— Заткнись, — приказывала Лена, — я в отпуске. И снова тянулась к бутылке.

Спиртное снимает депрессию, расширяет сосуды, оправдывала себя Лена, а меру она знает. Однако за эти десять дней Лена использовала свою меру на жизнь вперёд.

Кто бы мог подумать, что с ней случится такое? Безответная любовь… Сочетание какое‑то картинно‑киношное, не передающее всей жизненной драмы.

— Ты попалась, — в который раз говорила себе Лена, — как же ты попалась!

И ладно бы девчонка молодая, мордой об жизнь не битая, но взрослая, самостоятельная женщина!..

Кто‑то сказал, что любовь — это большое счастье, или большое несчастье, и хорошо, если и то и другое случается вовремя. Разве несчастье может случиться вовремя? Глупость какая…

На одиннадцатый день «запойной эпопеи», Лена заметила, что у неё начали дрожать руки. Она смотрела на пляшущие пальцы и думала, что с такими руками не сможет работать. Хирург с дрожащими руками — такого на пушечный выстрел к больным нельзя подпускать. А что у неё есть кроме работы?

«Надо прекращать!» — решила Лена, сгребла все бутылки, пустые и полные, выбросила в мусорное ведро.

Поесть, выпить крепкого чаю, принять ванну, взять себя в руки. Надо, надо, надо, надо! А если не могу! Надо. Но как?! Вытащить свою боль на поверхность, взлелеять, словно маленького ребёнка… Будет очень больно, но надо Ленка, надо! Нельзя загонять боль в себя, иначе загниёт и вылезет наружу, будто чирей.

Лена приняла душ: холодное, горячее, холодное, горячее — как её жизнь. Замоталась в большое, ярко‑зелёное полотенце, зашла в кухню, заварили чай. С форточки дунуло прохладой, но приятной, весенней.

«Надо бы стёкла вымыть» — равнодушно отметила Лена очередное «надо» и вдруг увидела в окне кота. Большого, пушистого, серебристого, с тёмными мордочкой и хвостом. Он сидел с наружной стороны окна, словно в экране телевизора, прижавшись к стеклу аккуратным, тёмно‑серым носиком и не мигая, совершенно человеческими голубыми глазами, смотрел на Лену.

«Странно», — подумала она, но что именно «странно» понять не смогла. Не до конца выветрившийся из организма алкоголь мешал думать.

— Кис — кис — кис — кис, — позвала Лена и медленно, чтобы не спугнуть животное, подошла к окну. Она была жуткой «кошатницей», но держать кота на десятом этаже не могла — считала это издевательством над животным.

Лена старалась двигаться тихо, но на полпути зацепилась за коврик и с грохотом свалилась на пол. Охая и потирая ушибленную коленку, она поднялась, посмотрела в окно. Кот исчез. «Ну конечно, — подумала Лена, — такой грохот подняла что и тигр сбежал бы».

Она подошла к окну, открыла его. В кухню ворвался свежий воздух. Лена оперлась локтями о подоконник, посмотрела вниз. Как высоко! Сиганешь — и все проблемы в лепёшку.

Лена поспешно отошла, чувствуя, как асфальтированная бездна все больше и больше манит её. И вдруг до нее дошло: откуда здесь мог взяться кот? Балконов нет, карниз такой тонкий, обитый скользким железом, что на нём едва воробышек уместится, а не огромный котище.

«Но я же его видела, — чуть не в истерике думала Лена, — допилась!»

Она замерла, неотрывно глядя на окно. Никакой, даже самый ловкий кот, не смог бы сюда забраться. Кое‑как успокоившись, Лена решила — показалось. Побрела в спальню и улеглась на диван.

Отпуск получился что надо. Сколько осталось гулять? Неделю? Должно хватить, чтобы привести себя в порядок, унять дрожь в пальцах. У неё больные. Им нет дела до её горя, у самих хватает. Есть работа и долг. И больше ничего у тебя, Елена Николаевна, не осталось. Лена крепко зажмурила глаза, чтобы предательские слёзы ручьями не потекли по щекам. Лежала так долго, а потом вдруг начала проваливаться в темноту, буд‑то в шахту лифта.

Зацепиться за что либо, дабы остановить полет, возможности не было. Лене стало страшно, она закричала, а потом удивилась: ей страшно? Последнее время Лене страшно не было, только больно. Так больно, что не хотелось жить. А тут вдруг захотелось! Просыпаться утром самой или с кем‑то, смотреть на солнце, печь пироги или ходить голодной, не важно, главное — жить…

Осознав это Лена, в ту же секунду, перестала падать, повиснув в воздухе, словно в невесомости. Откуда‑то перед ней взялась лестница, прогнившая и без перил, шаткая, словно, неточный диагноз, но ведущая вверх. Лена уцепилась за неё, отметив, что руки больше не дрожат, подтянулась и… открыла глаза. Привидеться же такое…