Серебряные стрелы

Эта книга написана мною

и другом моим

Интернетом

Киновия служительниц Непорочной Девы-Матери возвышалась уединённо над опушкой соснового бора подступавшего к каменным стенам почти вплотную по склонам крутого холма. С другой стороны отрога земная твердь обрывалась стофутовой пропастью белой как мел скалы, над руслом изгибавшейся подковой речки, соединённой с Обителью серпантином деревянных мостков.

Всё что нельзя было вырастить на отвоёванном у пустоши огороде, привозилось извне и, хотя сёстры не предавались чревоугодию, им всё же требовалось на сезон немало продуктов. Река являлась единственной дорогой связывавшей их с внешним миром. За лесом начинались непроходимые топи болот, и лишь немногие храбрецы рисковали отправляться туда, с надеждой вернуться назад. Воду для питья доставали из глубоких колодцев; она была холодной, чистой как слеза не оставляя осадка даже по истечению долгого времени и как считалось, обладала целебными свойствами.

Киновия стояла здесь с незапамятных времён, но история её возникновения оставалась весьма таинственной. Строилась она втайне от всех, хотя сюда и так редко кто забредал – тут не было ни больших дорог, по которым постоянно двигались повозки с товаром заезжих купцов, ни городов поблизости, да и река становилась полноводной лишь недолгое время после разлива. Пустошь была дикой и безлюдной и вдруг на этом месте, неожиданно для всех появился Храм Девы-Матери, словно из неоткуда – вот вчера здесь ещё не было ничего, а сегодня белёные мелом стены уже играли на солнце к удивлению проплывающих мимо рыбаков да забредших охотников.

То был дар всемилостивейшей Матери Всего Живого; стала Обитель плоть от плоти Её, как само непорочное зачатие, только поговаривали злые языке о незавидной судьбе строителей – дабы не болтали лишнего сбросили их вниз со скалы.

В келье верхнего этажа под самой крышей было не слишком тепло в эту пору середины весны, но пот тёк по телу молящейся сестры Эрины. Страдая от исходящего, словно изнутри её жара, она разделась, открыв взорам белых стен своё, не знавшее родов стареющее тело с маленькой грудью, заплывшей жиром талией и широкими бёдрами. Молитве предшествовал семидневный пост, что туманил сознание, но отрывал разум голосу, ясно звучавшему теперь внутри неё. Точнее сказать то был не голос, а чехарда бессвязных видений, внезапно появляющихся перед нею, словно сотканных из воздуха.

Одна за другой умирая мучительной смертью, гибли женщины, разного возраста и социальных сословий. Переживая их смерть вновь и вновь, Эрина выла от боли сострадания, от бессилия что-либо изменить и лишь смотрела покрасневшими от слёз и бессонницы глазами, впитывая в себя видения. Это были божественные откровения данные ей свыше за самопожертвование и отреченье от мира. Она могла видеть, чувствуя боль разрываемого на части тела; она истекала кровью, умирая на полу своей кельи, и воскресала вновь, дабы узреть новые муки и новые страдания. То было предостережение, без дат, имён, привязки к конкретной местности; всё могло произойти на этой неделе, а могло и через много лет или даже веков, но в том, что увиденому рано или поздно уготовано случиться, провидица не сомневалась.

События развивались стремительно одно за другим, и единственное что их объединяло это ночь, лишь мрак являлся сообщником страшных деяний. Да ещё то, что видела она глазами зверя, иначе и не назвать существо способное на такое. Картина изменилась, но тревога в душе не стала меньше. Сердце всё также било набатом, разгоняя кровь по венам и капли пота изломанными линиями текли по её, не знавшему плотских утех телу.

Переплетающимися змеями, уходящие в небо столбы чёрного жирного дыма застилали полуденное солнце, висевшее раскалённым пятном над широкой рекой. От зловонной гари разъедало глаза, и светило плыло в мареве горячего воздуха. Рой стрел летел в обе стороны жестокой битвы происходившей у стен огромного города, и женщине показалось, что она узнаёт знакомые очертания из прошлой мирской жизни. Но точно сказать было нельзя, ведь это была так давно – её другая жизнь, да и многие пристройки цитадели казались, ей незнакомы, и всё же что-то подсказывало, что это именно он, величественный город её детства.