Секреты творчества

Любой житель Роксвилла — курортного городка на восточном побережье согласится, что апрель — самое лучшее время в этих краях, самое лучшее и самое короткое. Пролетят незаметно несколько недель и побережье преобразится: хлынет поток туристов, наступит разгар сезона. Но сейчас, в конце апреля, в этом городке тихо и уже по-летнему тепло. Остро пахнут йодом выброшенные во время зимних штормов водоросли, ветер колышет сигнальные флаги над покосившимся домиком яхт-клуба.

С утра было солнечно, но к середине дня небо затянули лохматые кучевые облака и на побережье пошел быстрый весенний дождь. Капли весело щелкали по поверхности притихшего моря, стучали по мокрой, шершавой гальке, по облупившейся краске неработающего с зимы фонтана. Дождь прекратился также быстро, как и начался и из-за туч робко выглянуло солнце.

Было около 6 часов вечера. На пустынный пляже, крепко держась за руки, вышли девушка и юноша. Девушка шла босиком. Ее узкие стопы ощущали солнечное тепло, сохранившееся под тонким слоем сырого песка. Спутника девушки можно было принять за матроса парусной шхуны тех давних времен, когда в этих водах свирепствовали отважные морские разбойники.

Юноша и девушка были счастливы. Сегодня они впервые открыли для себя любовь. Держась за руки, они подошли к кромке воды так близко, что самые смелые волны, взбираясь по шуршащей гальке, могли коснуться их ног. Солнце уже клонилось к западу и на ровный песок падали длинные тени. Пахнущий дождем и морем ветер обтекал их холодными струями. Пронзительно кричали чайки.

— Смотри и слушай, — сказал парень, обняв девушку за плечи. — Это Норд, северный ветер, который приходит на побережье только раз в году. О нем рассказано множество легенд. Иногда он приносит обломки мачт парусников, погибших неведомо где. Когда мы шли рейсом в Австралию, наш второй помощник сложил балладу о северном ветре. Парень произнес нараспев:

Читая стихи, парень подумал, что ветер дует с моря, то есть с запада. Какой же он тогда северный? Но эти рассуждения показались ему смешными — он точно знал, что ветер, бьющий в лицо солеными брызгами, именно северный.

Девушка слушала и не слушала парня. Ей казалось, что она спит и видит призрачный сон. По ветру развивались ее золотистые волосы и ей хотелось собрать их в тугой узел. Но она почему-то знала, что не сделает этого.

— Эге-гей, крикнул, — юноша и его голос слился с криками охотящихся за рыбой чаек. В глубине души у него мелькнула мысль, что прочитанные им стихи, пожалуй, слабы, однако он не придал этому никакого значения.

Девушка опустилась на песок и охватила колени руками. Парень примостился рядом с ней и рассеянно зачерпнул горсть песка. Песок медленно просыпался сквозь пальцы. На ладони осталось несколько мелких раковин.

— Нам придется надолго расстаться, — медленно сказал юноша, но я буду все-время вспоминать о тебе.

— Неужели нельзя ничего изменить? — девушка встрепенулась и серьезно нахмурила брови. Откажись от этой затеи и дядюшка Коллинз даст согласие.

Парень как наяву увидел властное лицо Годфри Коллинза, его тонкие, плотно сжатые губы и золотое пенсне.

— Странно, — подумал парень, — у меня такое ощущение, как будто бы я совсем забыл о его существовании.

— Это невозможно, — тихо сказал он. Но знай, — он сжал кулак и острые края раковин впились в ладонь. — Знай, чтобы не случилось с нами, я сохраню свою любовь навсегда.

— Громкие, напыщенные слова, — думала девушка, взъерошив курчавые волосы на голове парня, лежащую у нее на коленях. — Какие-то чужие слова, и мы их все время произносим.

Они молчали уже минут 5, словно все, что нужно было сказать ими уже сказано.

— Ведь все ясно и без слов, — думала девушка. — Как будто смешными словами можно передать вот это ощущение спокойного счастья.

Весенний день на побережье постепенно уступил свои права светлому вечеру. До берега донесся хриплый гудок. Белый круизный теплоход, сверкающий огнями, как рождественская елка, готовился к отплытию. В маленьком уютном кафе, что на углу Южной набережной, было немноголюдно. За крайним столиком трое посетителей вели оживленный разговор.

— Вы знаете, что я противник инноваций, — разглагольствовал пожилой, щегольски одетый джентльмен с аккуратно постриженной бородкой и лохматыми бровями. — Шекспир, Эсхил, Станиславский, Ричардсон — вот те имена, которые я, режиссер, заставлю сверкать вновь.

— Официант, — щелкнув пальцами, крикнул он, — повторите. Я сегодня угощаю. Так вот, на чем я остановился. Да, сам старик Станиславский не осмелился бы произнести свое знаменитое «Не верю!». Успехи кинопроб превзошли все ожидания. Одного не могу понять, как вам это удалось, дружище, — воскликнул он, обращаясь к соседу.