Сегодня – позавчера (СИ)

Вот, блин, жара! Солнце нещадно палило. Прокалённый воздух маревом колыхался на месте. Ни дуновения ветерка. А тенёчка тут, на «горке» и не было никогда. Вода в канистре была тёплой и нисколько не помогала. Тут же всё выпитое потом выступило, заливало глаза, щипля. Одежда, горячая, пахнущая глажкой утюгом, стала жёсткой от впитанной соли пота. И снять нельзя. Так и жарься в рабочих ботинках, плотных синих рабочих штанах, в оранжевом сигнальном жилете.

Выпил третью кружку, четвёртую вылил в кепку, поболтал — прокалённый хэбэ выцветшей бейсболки не хотел впитывать воду. Да так с водой и напялил на голову.

— Ух, тля, хорошо!

— Да, на пять сек. Потом хуже будет. Ну чё, за водой сходим?

— Ну её! С кем другим сходи. Ты же знаешь — я тяговая животина, не беговая.

— Ну, как хочешь. Я один пойду. А то опять Князь в истерику впадёт, заплюёт, если с собой кого возьму. Тады — засыпай.

Я пожал плечами. Укладка стрелочного перевода завершалась. Князев, руководитель работ, заканчивал выгрузку щебня — балласта на уложенную стрелку. Бригада, обречённо понурившись, старательно делали вид, что не понимают, что надо дальше делать, как-то по-тараканьи, прятались от глаз Князева, по-детски наивно надеясь, что пронесёт. Устали. Очень устали.

И ничего удивительного. Время к семнадцати, работать будем до двадцати — двадцати одного. А начали в семь. И так уже третий месяц. Да и бригада должна быть 15–17 человек, а нас — 9. Каждый пашет за двоих. Не идёт народ в путейцы. Работа каторжанская, оплата маленькая. Охранники за здоровый сон на рабочем месте больше получают. Ну, кто пойдет в путейцы? Правильно — алкаши (им пить почти разрешают на рабочем месте), бездари и отчаявшиеся, типа меня. Поэтому и расшифровывают ПМС не как Путевая Механизированная Станция, а Последнее Место Ссылки. Ну, нет работы в нашем городе! Да и в области нет. Вон — полбригады из других сел — райцентров. А Москва — она не резиновая. Да и там Рамшаны с Джумшудами всех выдавили. Двое из бригады — «москвачи». На заработки поехали — вернулись с тем же, с чем и уехали, только старее на пяток лет.

Я взял свою лопату, облокотился на неё, закурил.

Я, как и все остальные, ненавидел свою работу. Дело даже не в том, что она тяжёлая. Нет. Меня трудностями не напугать. Здесь из тебя выдавливают всё человеческое, гнобят, гноят, морально растаптывают и ноги вытирают. А ты терпишь. Отбрёхиваешься только и всё. Уйти некуда — семья. Завод, где я проработал шесть лет встал, разворованный директорами и начальниками, как и остальные предприятия и хозяйства города и окрестностей.

— Заполняем шпальные ящики! — раздался надтреснутый голос. О, вот и мастер нарисовался. Голосок-то сел. Чё, укатывают сивку крутые горки? А, нет ещё. Вон опять с Морячком сцепился.

— Я только закурил!

— Не отвлекаясь от ааботы!

— Слушай, Богдан! Ты в армии служил?

Мастер ещё больше взъерепенился — упоминание о его неслуживости его задевали.

— Причём тут это?

— Даже в армии дают спокойно покурить.

— У нас не аамия!

— У нас турьма! — вставил реплику Дед, но шел уже с лопатой.

— Да вы специально сейчас закуу-или! Пока хопы-ы сыпали можно было укуу-ииться! Бо-осайте я сказал!

— Или я тихо сказал? — продолжил Лёшка, бывший мастер, вспомнив, видимо, кавээновскую шутку.

— Потому что тишина должна быть в библиотеке, — это уже я вставил свои пять копеек.

— Не брошу! — это опять Морячёк.

— Я тебя пъемии лишу.

— Тебя давно наверное не били, — вздохнул Морячёк.

— Чё ты сказал?

— Показал! Пошёл ты, начальник!

Морячёк бросил окурок, поднял совок и неспешно, прогулочной походкой пошел к нам — Князь нарисовался, вот Морячёк и закруглил спектакль.

Грохот металла о гранитный щебень заглушил все звуки. Попробовал кто-нибудь бы поперекидать каждый вечер по несколько десятков кубов щебня. И диеты не нужны. Живот втягивается, горб растёт. Тут незаметно превращаешься в двуногого верблюда.

Когда я только устроился, именно этот щебень меня больше всего убивал. Совок лопаты категорически отказывался лезть в кучу щебня — надо потряхивать лопату, толкая её. Руки немели сразу. Пробовал подталкивать корпусом — к ночи — синяк в паху и порванные на ширинке штаны. Не легко это. Совок за месяц стирается о щебень наполовину длины. А люди? А люди — не заметно. Да и не нужно это никому. Сейчас уже обвыкся. Но, блин, не на этой жаре. И так дышать нечем, ещё и пыль эта кремнево-гранитная столбом стоит, окутала. Пот все глаза выел.

— Чё вы как военнопленные?!

О, Княже проявился. Скучно видно стало. Сейчас будет театр одного актёра. А где же зрители? Без посторонних он так не разоряется. А, вот и зрительный зал — это я через плечо оглянулся. Зам ДС, руководящий манёврами в «окно», манёвры-то закончились. Сейчас кран УКСП приведут в транспортное положение, нацепляют на него остальные подвижные единицы и алес. А вот и ШЧ. Да много шнурков — аж четверо. Местные — мастер, бригадир, путейцы горочного околотка. Какое представительное собрание. Спектакль будет фееричным и обидным.