Сапер (СИ)

В шесть утра резко и отрывисто прозвучали удары в дверь нашего барака.

— Подъем! — закричал дневальный, первым занимая очередь к параше.

Зэки, кряхтя и сплевывая на пол, посыпались со шконок. Солнце едва-едва показало свой краешек в зарешеченном окне. На небе не было ни облачка — день обещал быть жарким.

— Смотри, опять рюхаются, — Пятно кивнул в сторону «политического» угла. Там у нас жили «зеленые братья». Десяток хохлов и прибалтов из УПА, Движения борьбы за свободу Литвы и прочих воинов свободы, которые досиживали свое по 58-й статье.

/Рюхаться — договариваться о криминальном деле на тюремном жаргоне/

— Когти тебе надо рвать, Сапер, или выламываться из лагеря, — сверху спрыгнул Босой, принялся наматывать портянки. — Замочат. Зуб даю, посадят на пику.

Пятно и Босой были моими соседями по шконке. Первый имел большое коричневое пятно на лысой голове, за это и окрестили. Второй вор носил фамилию Босотов. Тут уж сам бог велел ему стать Босым или БосОтой. Последнюю кличку худой, жилистый мужик не любил, сразу лез в драку. Махался он не очень умело, но активно — размазывая кровавые сопли, поднимался с пола, любил использовать грязные приемы.

Я перехватил взгляд Петлюры из «зеленого» угла. Бородатый, квадратный мужик со шрамом через весь лоб провел ногтем большого пальца по шее. Упашники вокруг засмеялись.

— Возьми на себя какое-нибудь дело, — продолжал бубнить Босой. — Отведут в оперчасть, а там ушлют на следствие в райцентр. Или больным скажись…

Из барака вышли двое. Помбригадира потопал к хлеборезам — следить, чтобы те нарезали честно пайки. Бригадир пошел в штабной барак за разнарядкой. Две последние недели мы валили деревья в густом лесу Львовщины — тут начали строить какой-то секретный объект. Обнесли два гектара колючкой, нагнали военных. Кум ходил по лагерю запуганный — по его душу приезжали из Москвы проверяющие. Никаких посылок, писем из дома — зэки жили в полной изоляции.

— Ушлют вперед ногами, — хмыкнул Пятно, натягивая робу.

— Харэ базарить, — оборвал я уголовников, разминая шею. Стычка с торпедами Петлюры могла начаться прямо у параши. Но не началась. Я спокойно оправился, умылся.

У параши уже ругались оба дневальных — кому выносить дерьмо. В барак заглянул Казах.

— Пэ — трэнадцать трэнадцать, — увидев меня, скомандовал надзиратель. — На выход.

— С вещами или….

Я уставился в узкие глаза Казаха. На его безволосом лице не было ни тени эмоций.

— Или…

Мы прошли мимо высокого забора БУРа, миновали больничку. Как оказалось, Босой накаркал. Вели меня через весь лагерь в оперчасть.

/БУР — Барак усиленного режима/

Без задержки повели сразу в кабинет к куму.

— Осужденный Пэ тысяча триста тринадцатый, — начал представляться я, но меня тут же прервали:

— Садитесь, Петр Григорьевич, — молодой, мордатый начальник оперчасти кивнул Казаху на дверь. — Подожди в коридоре.

Надзиратель вышел, я сел на колченогий стул, что стоял у рабочего стола опера. Звали его Подгорным Евгением Степановичем, служил он у нас всего полгода в звании капитана. Трижды мы имели с ним продолжительные беседы, в ходе которых однофамилец известного чиновника из ЦК КПСС настойчиво предлагал мне стучать на сидельцев барака. В первую очередь его интересовали политические.

— Поймите, Петр Григорьевич, — объяснял мне Подгорный. — Зэк вы авторитетный. Не в смысле вор — этих у меня полная картотека — а в смысле уважаемый человек. Все на зоне знают вашу историю, ваши подвиги на фронте и где-то даже сочувствуют. Доверяют вам свои тайны.

— Стучать не буду, — сразу отказался я.

— А стучать и не надо. Надо информировать. И только о самых важных делах. Мелочи меня не интересуют. Например, о подготовке побега. Ведь если уйдут в леса политические — худо будет всем! Стукачей у меня полно, а вот правильных, толковых людей мало!

Кум мягко стелил, заходил с разных направлений. Обещал послабление режима, похлопотать об амнистии.

Я на это лишь криво улыбался. Подгорный листал мое личное дело, притворно качал головой, зачитывая приговор, в котором меня лишили всех воинских наград:

— И этот вопрос порешаем. Сейчас активно идет реабилитация заключенных.

— Ко мне это не относится, я же не репрессированное лицо.

В тот раз надавить на меня Подгорному не удалось. Не верь, не бойся, не проси — старое арестантское правило служило уже многим поколениям зэков. Но сейчас все повернулось иначе.

— Не передумали, Петр Григорьевич? — широко улыбнулся мне кум, запирая сейф. Над ним висел портрет Хрущева, справа от него поблескивал очками Дзержинский, слева хмурился Ленин.

— Я этих гнид на фронте не боялся, а уж сейчас подавно.

— А я слышал у вас конфликт случился с Петлюрой. Да и такой, что теперь вам в одном бараке не ужиться…