Самый лучший комсомолец. Том седьмой (СИ)

Утром следующего дня, успешно пережив наполненный «охами», «ахами» и классическими «ох как ты вырос!» вечер, позавтракав и проводив деда Пашу с папой Толей на работу, отдав четверняшек на попечение няне, осев в окончательно превратившемся в швейный цех мамином кабинете, качая не успевшую забыть братика, одетую в потешный желтенький сарафанчик и шерстяные носочки (пол у нас без подогрева, все в таких ходим) Аленку на коленях, я вводил родительницу в курс дела:

— Модельеров в мире много, и им эти погромы до одного места. Америка — это круто, но так уж получилось, что моду задает Европа. Пока! — подмигнул весело хихикнувшей маме. — Так что они охотно приняли предложение министра культуры Монако переместить неделю журналистов вместе с остальными мероприятиями в Монте-Карло.

— Так оно и лучше будет, — кивнула родительница и призналась. — Страшно в Америку ехать. И в Европу страшно, — вздохнув, выбралась из-за стола и обняла нас вместе с Аленкой. — Не за себя боюсь, а за тебя. Похитят, шантажом заставят что-нибудь делать — и все прахом пойдет, — отпустив, блеснула глазами и выдала суровый наказ. — А ты не делай! Пальцы отрезанные присылать будут — не делай! Я сильная, мне все нипочем! Дети мои не пропадут — для меня это главное! И если из-за меня ты подставишься, я себя не прощу, понял?!

Сглотнув вставший в горле ком — в карьере попаданца хватает тёмных пятен — я сморгнул выступившую слезинку и кивнул:

— Понял!

— Я — коммунистка! — продолжила рвать и метать мама. — У меня кумир — Зоя Космодемьянская, и я не слабее ее буду!

— Ты — сильнее, — с улыбкой заверил ее я.

— Пока не проверишь — не узнаешь, — хихикнув, она взяла себя в руки и погладила меня по голове. — Делай что должен, сыночек, а я буду тебе помогать.

— Спасибо. Но лучше все-такие не проверять.

— Не переживай, я им не попадусь! — рассмеялась она.

— Но американцы вроде всё поняли, — принялся я успокаивать ее и себя. — Президент сдох, директора ЦРУ стрелочником назначили и в отставку отправили, кусок Южной Америки потерян — им это еще хуже, чем наша дружба с Китаем, которую они своими санкциями укрепили до полного безобразия. Не удивлюсь, если там сейчас вкладывавшиеся в Чили богачи задушевно разговаривают с теми гениями, кто по нам торпеду пустить догадался. Как говорится — рискнули и проиграли. Еще и дед решимость показал ответку асимметричную давать за такие интересные инициативы — больше провоцировать не будут, убоятся.

— Дай-то бог, — контрреволюционно вздохнула мама.

— Можешь отказаться, но сверху просили передать, что было бы здорово на показе кубинку из Boney M применить, у нее фигура подходит, и она — черная. Черные нынче на слуху, и журналисты чернокожую модель упомянут отдельно — нам на руку.

— У Марии ноги такие, что и на каблуки ставить не нужно, — задумалась мама и подтянула к себе толстый альбом для рисования. — Где-то у меня здесь было…

— Я к Тане в гости схожу, — проинформировал я.

— Дома-то не побыл совсем, — ради приличия буркнула погрузившаяся в высокую моду родительница и спохватилась. — Ой, ты же на три дня приехал! Беги, привет передавай.

Поставив сестренку на пол, взял ее за ручку, и мы вышли в коридор. Так, о чем там с совсем маленькими детьми разговаривают?

— На горшок без напоминаний ходишь?

Сестренка покивала.

— Конфету хочешь?

— Кафета! — а вот это она сочла достаточно важным, чтобы произнести вслух. — Дай! — протянула ручку.

Милаха какая! Выудив из кармана «Мишку на Севере», помог Аленке развернуть, и мы зашли в детскую, по ковру которой, окружив сидящую в центре комнаты няню, ползали, перекатывались и иногда толкались друг с другом за право обладания машинками, кубиками и прочими сокровищами, близнецы.

— Инна Владимировна, мне погулять надо, — известил я няню.

— Атоська, моё! — пустив шоколадную слюнку, сестра бросилась отнимать у ближайшего братика-Антона невесть как оказавшегося здесь пупса.

— Алена, жадничать нельзя, — мягко принялась воспитывать Инна Владимировна. — Беги, Сережа, только маме скажи.

— Уже! — заверил ее я и пошел в свою комнату одеваться.

Виталина сегодня в Москве — пользуясь случаем, командование вызвало ее на Лубянку, чтобы в кои-то веки позадавать вопросы и получить комментарии к отчетам, которые ей самой составлять уже не приходится — вокруг хватает менее любимых, а потому — менее нагружаемых мною сотрудников. Но поговорить пять-шесть часов с моим любимым столовым прибором товарищ Цвигун счёл полезным.

Выбравшись во двор, сощурился от искрящегося на солнце, режущего глаза снега, втянул носом ледяной воздух, крякнул, подхватил лежащий на скамейке кусок линолеума и не отказал себе в удовольствии забраться на метровой высоты снежную горку, скатившись вниз и окончив путешествие у самой калитки. Удобно!

— Карр! — презрительно приложила меня сидящая на фонаре ворона.

— Сама такая! — не остался я в долгу, повесил линолеум на забор и вышел на улицу. — Доброе утро, — поздоровался с сидящими в «Москвиче» охранниками.