Самолетик на площади

Взять со стола ножницы, вырезать из листа бумаги квадрат, сложить его пополам, пригнуть верхние углы к сгибу, потом перевернуть лист на другую сторону, отогнуть наружу обе половинки…

— Дрожит рука и меркнет свет, прощай, мой милый друг, прощай… Секретарь вскинул на господина начальника, мурлычущего модную песенку, удивленный взгляд, разглядел, что начальник вытворяет с дорогой бумагой, вытаращил глаза, потом осекся и сделал вид, что донельзя поглощен потряхиванием песочницы. Господин Эйк слегка прикусил губу, но привязчивый мотивчик так и рвался наружу.

— Без сна встречаю я рассвет, прощай, мой милый друг, прощай… — рифмовать «свет» с «рассветом», определенно, неприлично. Главное, непонятно, почему свет меркнет, если рассвет наступил… — Тьфу! Секретарь уже без стеснения уставился на сидевшего напротив высокого стройного мужчину в слишком щегольском для этого кабинета, для этой должности кафтане. А хуже всего то, что лиловое отвратительно гармонировало со всеми оттенками зелени и золота, наследием предшественника. Насчет слишком щегольского секретарь, конечно, погорячился: если эти стены вытерпели наряды и украшения герцога Алларэ, то их уже невозможно чем-то напугать. С самого утра Яну-Петеру Эйку не нравилось решительно все. Уже не смутная, а вполне явная тревога просачивалась в душу как-то опосредованно — через недовольство кабинетом, секретарем, собственным платьем… и пыталась намекнуть на то, что неплохо бы главе королевской тайной службы стать, наконец, недовольным самим собой. Причины, надо понимать, были. То, что ни одну из них Эйк не видел и в упор, настораживало, если не сказать хуже. Секретарь следил за начальником взглядом влюбленной гадюки, пытаясь догадаться, в чем же дело. Удайся ему этот фокус, Ян-Петер велел бы выдать секретарю премиальные. Двойные. Или тройные.

— Будьте любезны, подайте воды, — попросил Эйк. Секретарь подскочил так, словно начальник пожелал мыло и веревку. — Как вы думаете, гроза будет?

— Вероятно, господин начальник… — с облегчением покивал невысокий щуплый мужчина, слишком уж, просто неприлично похожий на типичного секретаря одного из столичных учреждений. Эйк пытался найти в нем хоть что-нибудь, выступавшее за рамки шаблона, но не удавалось. Пришлось запустить в него бумажным самолетиком, но тяжелая конструкция из почти картона не долетела до конторки и приземлилась на ковре примерно посредине между Эйком и секретарем. Сударь… как его там, Фаон, да, на выходку начальства не отреагировал, только покосился на неуклюжее нечто.

— Прощай, мой милый… п-шшш, — а вот раздраженное шипение оказалось ошибкой, тактической, если не стратегической. Секретарь, уже решивший, что начальник всего-то нервничает перед грозой, подобрался и стал похож на серую дворовую кошку, с забора глядящую на свору собак. — Откройте окно. Что там еще на сегодня? Секретарь взял перечень дел, принялся зачитывать. Где-то между запланированной еще вчера выволочкой главе архива и беседой по душам с одним из старших цензоров Ян-Петер поймал себя на том, что, во-первых, не слушает, а во-вторых голову — снаружи — стискивает неведомая сила. Словно он пытается напялить слишком тесную и при том жесткую шляпу. Или старинный шлем. Детский, причем. По слухам, вполне достоверным, предшественника порой посещали подобные чувства, но он мог себе позволить роскошь провести пару-тройку — или две пары, или три… — дней подальше от опостылевших стен. Удовольствия, которые мог обеспечить изысканный бордель, Яну-Петеру были понятны как-то теоретически, умом, и способности отдыхать среди шума, музыки и чужих людей тоже хотелось позавидовать. Сразу после умения так декорировать кабинет, что нужно было менять обстановку целиком, чтобы избавиться от навязшей в зубах зеленой красоты несказанной, расползшейся повсюду — каминная плитка, обивка мебели, шпалеры, портьеры, писчий прибор, скатерть… Завидовать предшественнику нынче стал бы только прогневавший богов, и поймав себя на подобной мысли, господин начальник тайной службы поднялся и быстрым шагом вышел вон.