Русская революция. Книга 1. Агония старого режима. 1905 — 1917

Мои книги «Русская революция» и «Россия под большевиками» впервые вышли в свет в Соединенных Штатах в 1990-м и 1994 году соответственно. Был подписан контракт и на русское издание: с московским издательством «Книга», которое традиционно выпускало репринты, а в то время — после развала Советского Союза — начинало печатать и оригинальные книги, лишь бы они были интересными. Контракт предусматривал стотысячный тираж — цифра экстраординарная для исторической монографии в США, но для тогдашней России неудивительная. Перевод продвинулся уже довольно далеко, когда руководство «Книги» приняло решение перейти на выпуск книг и периодических изданий, посвященных проблемам бизнеса, и в связи с этим отказалось от планов издать мою работу.

Публикация моих трудов на русском языке стала казаться несбыточной мечтой, но тут на сцене появилось еще одно издательство — Российская политическая энциклопедия, или Роспэн, — оно подхватило эстафету и продолжило работу по подготовке моей работы к печати. Проблема здесь оказалась вот в чем. Это сегодня Роспэн — крупнейшая фигура среди тех, кто занимается публикацией исторических документов и монографий, а тогда оно только становилось на ноги, и его редакторский состав практически отсутствовал. Поэтому во всех трех томах, увидевших свет в промежутке между 1994-м и 1997 годами, содержалось множество опечаток и ошибок, включая смысловые.

Более того, я был немало удивлен, узнав, что тиражи, первоначально запланированные на цифру в сто тысяч экземпляров, сократились для «Русской революции» до пяти тысяч экземпляров. А «Россия под большевиками» оказалась изданной всего-то в двух тысячах экземпляров: в несколько раз меньше, чем тиражи этих же книг в США! И я не вижу здесь недоработки издателя. Как мне кажется, произошло вот что. После семидесяти лет барабанной пропаганды «идеалов Великого Октября» российские читатели потеряли всякий интерес к исторической правде о том, как начиналась и на чем строилась Советская Россия. Наоборот, они не хотели вообще вспоминать об этом. С примерно таким же явлением я встретился в Германии, когда по окончании Второй мировой войны далеко не каждый был готов читать про то, как отвратителен нацизм, или вступать в дискуссии на эту тему. Со временем положение изменилось, и сегодня Германия наводнена книгами, посвященными событиям 1933–1945 годов. Полагаю, то же самое произойдет и в России, когда повзрослеют поколения, которые сами никак не участвовали в коммунистическом варварстве.

Мне повезло: свой огромный проект рассмотрения четвертьвековой российской истории с 1899-го по 1924 год я претворял в жизнь в условиях, когда, с наступлением в 1985 году горбачевской перестройки, советский режим стал разрешать все больше и больше свободы. Все больше и больше архивных документов о тех или иных событиях появлялось на свет; советские историки, анализировавшие прошлое, начинали смотреть на проблемы все шире. Разрешалось все то, что было десятилетиями запрещено. А после того, как советский режим рухнул, не только российские, но и иностранные ученые были допущены практически ко всем документам русской революции. Ознакомление с закрытыми до того историческими архивами, такими как, например, Центральный Партархив, да и другими, заметно увеличило мой багаж знаний. Я часто ссылаюсь на эти архивы в третьей книге, «Россия под большевиками», которая в основном написана после 1991 года.

Почему же я посвятил столько сил и столько времени этой теме? Да потому, что я считаю российский опыт классическим примером того, к какой катастрофе приводит использование государственной власти для того, чтобы переделать саму суть и человека, и общества, людьми сформированного. А ведь именно это и было конечной целью большевиков. Вспомним Троцкого: это же он однажды заявил, что его партия ставит своей задачей ни больше ни меньше, как «перевернуть мир». Такая цель может выглядеть сколь угодно безумной, но для многих интеллектуалов она была (и остается до сих пор) неотразимо привлекательной. И чем дальше становилась эта недостижимая цель, тем более жестокими становились шаги большевистских теоретиков, беспримерно убежденных в своей правоте. Эта убежденность заставляла их видеть в очередном — еще более безжалостном — насилии над человеком средство достижения своих целей. Кончилось все безоговорочной катастрофой: десятками миллионов умерших — от голода, от рабского лагерного труда, от расстрелов. Это в России. В Китае или, например, Камбодже случались события еще более жуткие.