Рондо Венециано

День, когда в Венецию вернулись дельфины, был солнечным и безмятежным. Тишина, гулкая и прекрасная, дрожала среди старинных стен, стелилась по неподвижным поверхностям каналов и рассыпалась искорками под весенним солнцем.

Дельфины летели в прохладной воде, вспарывали гладь каналов острыми плавниками, и только и было видно здесь и там их гладкие бока. Да только некому было наблюдать.

Венеция опустела.

Сначала исчезли туристы – от налетающих волнами на площади и мосты людских потоков остались сначала озера, потом тонкие ручейки, потом русло и вовсе пересохло. Все вернулись по домам, напуганные незнакомым вирусом и постановлением правительства.

Следом и коробейники пропали. Когда некому стало продавать карнавальные маски и изделия из стекла, магниты и открытки, подвески и сережки – они словно растворились среди окон и арок, исчезли, точно и не было их. Больше никто не стоял в узких проходах и не заманивал праздношатающихся бедняг потратить деньги, которых у некоторых было с избытком, а у некоторых и на полноценный обед едва-едва набиралось к концу долгих каникул.

Дольше всех держались местные – рестораны открывали нараспашку двери, запах сыра и мяса витал над улочками, но и они так или иначе вняли здравому смыслу, штрафам, законам и возмущенным крикам перепуганных соседей-ипохондриков. Закрывались быстро и тихо, так, что однажды утром Венеция совсем опустела. Сбросила с себя людские толпы, как девушка сбрасывает легкое платье, и осталось обнаженной, чистой, вдохнула полной грудью…

Тогда и пришли дельфины.

Резвились, что-то кричали друг-другу на своем неразборчивом дельфиньем языке и нет-нет да и взлетали над водой, сверкая на солнце, точно осколки муранского стекла, и падали в воду, разнося по мостовым сияющие брызги, высыхающие мгновенно.

Ленивые чайки бродили по площади Сан-Марко и удивленно покачивали головами – мол, как же так приключилось, где люди, где пища? Недовольным курлыканьем вторили им голуби, но, кроме птиц, не было никого, кто грустил бы из-за исчезновения людей.

Горожане сидели по домам, плотно закрыв ставни и двери, потому что таков был указ. Безопасность горожан была нынче в их руках – оставайтесь дома и берегите себя и близких, вот что твердили им из всех радиоприемников и телевизоров. И сознательные венецианцы оставались, и прятались по домам, и готовили пасту и пиццу в домашних печках, и пили апероль, щедро разбавляя его просекко – а чтобы не грустить, играли по утрам на музыкальных инструментах, стоя на балконах. А к вечеру музыка переставала играть, солнце падало за горизонт и тонуло в прохладных водах. Спать уходили быстро, и мало кому в голову приходила в голову идея бунтарски вылезти в окно и отправиться бродить по кварталу.

Но, конечно, находились и безумцы, бунтари, нарушители покоя…

***

Их было двое. В сумерках, когда солнце уже погасло, но чернота ночи еще не до конца окутала город, они стояли на мосту и слегка касались друг друга мизинцами рук, обтянутых шелковыми перчатками.

Каждый, кто увидел бы их, обратил на них внимание.

Он был одет в бархат, расшитый бесчисленными стеклянными бусинами. Бархат был цвета глубокой синей ночи, и стеклышки переливались в свете фонарей, подчеркивая изящность кроя. Наряд был скроен так, чтобы не оставлять обнаженным даже кусочка кожи. Узкие штаны, украшенные кружевом и бантами, он заправил в высокие кожаные сапоги, практичные и не промокающие от окружающей сырости. Голову его плотно охватывал капюшон в цвет костюма, и затейливая шапка украшала его, обхватывая лоб подобно королевской короне. И держался он с достоинством, присущим только царственным особам. Поверх ткани перчаток он украсил себя драгоценными перстнями.

Она носила платье цвета зимнего снега в солнечный день – ослепительно белое, с едва заметным холодным голубым отливом. На него ушло столько парчи, что хватило бы одеть с головой любой модный показ: за пышными юбками волочился длинный шлейф. Казалось, ей не было дела до того, что светлая ткань испачкается об уличную грязь.

Нижние юбки все были из алого кружева и шелка. Бесчисленные оборки и рюши шелестели при каждом шаге, и в тон им она подобрала перчатки и капюшон. Затейливый головной убор также был белым и красным, а грудь она украсила живыми розами. Больше никаких украшений на ней не было.

Кроме, конечно, маски.

Они оба были в масках – самых прекрасных венецианских масках, которые только можно себе вообразить. Маски скрывали их лица целиком. Лишь бледные фарфоровые щеки украшал румянец. Губы ее маски улыбались. Его маска слегка приоткрыла рот, словно навеки застыв в удивлении. Глазницы они затянули тонкой прозрачной тканью – чтобы ни единый луч солнца не мог никак проникнуть сквозь их карнавальную броню.

Восхитительные в своей красоте, они стояли на мосту, и не было ни единой живой души, кто увидел бы их сейчас – ведь по вечерам венецианцы теперь даже не открывали окна.

– Правда, прекрасное зрелище? – проговорила она, имея в виду дельфинов. – Как давно в Венеции не наблюдали дельфинов!