Роковое наследие

Все любят истории, поэтому я сижу возле храма Парящей Девы и рассказываю их каждому, кто захочет послушать. И все, что я рассказываю, чистая правда, не сомневайтесь: легенды всегда правдивы. «Почет и слава тебе, о Дева, одержавшая победу в смертельной схватке с врагом. Имя твое прославится в веках!» — так я зазываю паломников, и они, охочие до баек, усаживаются рядом. Тычу пальцем в каждого и спрашиваю: «А если враг живет внутри, таится, невидимый миру, и ждет своего часа? Как вам такое поле брани?»

В зыбком тумане проступают неясные тени, звучат голоса. Бессмыслица, назойливое неотвязное жужжание. Обрывки мыслей приходят и мгновенно исчезают, не задержавшись, не оставив следа, устремляются к предвечной тьме — колыбели мироздания. Сон о сне бытия, память о воспоминаниях…

Анаис вздрогнула и открыла глаза. Сон одолел ее украдкой, с изысканным коварством. Девушке казалось, что она по-прежнему сидит и смотрит на огонь, весело облизывающий смолистые ветки, но почти не дающий тепла.

Огненный цветок в ложе из камней давно увял, лишь кое-где проглядывали еле тлеющие уголья. Девушка посидела еще немного, привалившись к стволу покореженного морскими ветрами дерева. Потом она поднялась, набрала хвороста и оживила костер. Ночи в конце весны были еще прохладными.

Уже три поколения Атранкасов родились за пределами Харанда, но память предков, что жила в Анаис, заменяла ей карту. В скалистой гряде, во время прилива окунавшей подножие в море, был удобный проход на древние земли, но путница предпочла беспошлинный въезд. Нужно было только дождаться отлива.

Над ухом засипела шиволь. Она служила еще учителю и перешла к Анаис по наследству. «Лучше бы денег оставил», — в который раз подумала девушка. То ли в наказание за крамольную мысль, то ли вместо пожелания доброго утра в голове прошелестело: «Ты должна разыскать анагерий…»

— Да, знаю! Ну, сколько можно талдычить одно и то же! — вспылила она и оттолкнула локтем шиволь, которая принялась настойчиво требовать угощение.

— Нет у меня больше личинок, отстань! — прикрикнула Анаис и тут же устыдилась.

Потрепала мохнатые усики скакуна и, тяжело вздохнув, отвернулась. Истертые мандибулы выдавали глубокую старость шиволи, а склериты панциря, украшенные многочисленными сколами и царапинами, свидетельствовали о том, что век ее был не только долог, но и труден. Естественно, передвигаться с ветерком, как в былые времена, шиволь уже не могла. Всякий раз, переставив пару ног, она будто задумывалась: «А стоит ли переставлять другую?»

Путница подбросила в огонь еще хвороста, что-то пробубнила под нос и небрежно нарисовала пальцем в воздухе овал. Внутри контура сгустился туман, из него капельками росы проступила серебристая амальгама и через пару мгновений разлилась тонким зеркальным слоем.

«Когда начнут проверять документы, будь так добра — сделай честное лицо», — посоветовала Анаис сама себе, округлила глаза и подобострастно уставилась в зеркало. Ужас. Последняя стадия кретинизма. Примерно такое выражение лица было у подавальщика в трактире на постоялом дворе, где она останавливалась неделю назад. Однако назвать того парня честным значило покривить душой. Болван он первостатейный, хоть и себе на уме. «Может быть, так?» — девушка постаралась изобразить наивную селянку. Угу. Чуть больше удивления во взгляде. Нет, обращаться к такой травнице себе дороже. Вот так, пожалуй, лучше: толика серьезности не повредит. В меру провинциальна, законопослушна… м-м-м… Чего-то не хватает. Безобидность — вот необходимая составляющая образа. Анаис покосилась на заплечные ножны, усмехнулась и снова взглянула на свое отражение. Подмигнула ясноглазой веснушчатой девушке с золотисто-каштановыми косичками, из которых выбивались непослушные вихры, и развеяла зеркало.

Над головой защебетали ранние пташки. Голодный желудок попытался добавить некую изюминку в этот многоголосый хор, но ничего, кроме непристойного урчания, у него не вышло.

Когда горизонт посветлел, путница поднялась, отряхнула с одежды прошлогоднюю хвою и глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду. Волнение не улеглось, напротив: сердце зачастило, а ладошки вспотели.