Роботы-мстители

Румянец глазури не выцвел за долгие годы, но по фарфоровому личику, если вглядеться, разбегались паутинки трещин тоньше волоса. Наряд куклы, созданный в галантном XVIII веке на далекой Старой Земле, давным-давно истлел; рассыпались прахом и те платья, что его заменяли одно за другим, но их тщательно восстанавливали по гравюрам и голограммам. Иногда реставраторы музея роботехники открывали кукле спину и осторожно поправляли сложный механизм, и кукла вновь кивала кудрявой головкой, писала аккуратным почерком письма, украшала их виньетками, присыпала песком и стряхивала его. Посетители музея охотно покупали рукописи старинной куклы по семь арги за лист, хотя никто уже не мог прочесть: «Возлюбленнейший и дражайший друг мой! Со времени счастливой нашей встречи минуло так мало времени, но я мучительно томима страстною сердечною тоской по Вас…»

Даже настоящие французы (этническая энциклопедия с оптимизмом уверяет, что они еще сохранились в постмусульманской Европе) не поняли бы этих словес, декорированных прихотливыми росчерками и завитушками.

Переселенцы, покидая одряхлевший мир, старались взять что-нибудь на память. Как в Ноевом ковчеге, улетали без возврата остывшие в анабиозе волки, кролики, домашние кошки и псы, птицы и цветы – часто в виде генетического материала. Улетела и кукла, чтоб напоминать, какими простенькими и смешными были первые андроиды.

На новой планете вздымались громадные здания, вытягивались проспекты, разгорались торговля и политика, а кукла все сочиняла свои трогательные письма в забытый XVIII век: «Возлюбленнейший и дражайший друг мой!..» Кто был адресатом? Возможно – флейтист, кукла-мальчик в камзольчике и кюлотах с бантиками под коленями, завитой, будто барашек; фото флейтиста висело рядом с ее витриной – увы, оригинал погиб под бомбами в XX веке.

Под окнами музея громкой стихийной лавиной прокатилось шествие: «Да здравствует свобода Федерации! Скажи „Нет!“ Старухе Земле!» На площади жгли чучело полпреда колониальной администрации, а кукла в витрине выводила буквы: «…я мучительно томима страстною сердечною тоской…» Механизм в туловище заело, рука замерла, кукла повернула лицо к окну – и привод заклинило. Что там? Почему шумят? Жгут куклу. Так всегда – люди виноваты, а кукла в ответе. На ней можно сорвать зло, отвести душу. Писательница протестовала неподвижностью, но люди ее починили и заставили вновь скрипеть пером по программе.

Дрогнули стены, потемнело в окнах – космический корабль, потеряв ориентировку автолоцмана, рухнул на Сэнтрал-Сити, стирая кварталы, превращая жилые районы в некрополь. Куклу дезактивировали – мильба, несгоревший шлак керилена, просочилась сквозь вентиляцию и в музей.

«Монсиньор, Ваше Сиятельство! Взываю к Вам в трепетной надежде на то, что Вы снизойдете к нуждам несчастной сироты…» – письменно умоляла кукла маркиза, словно он, поглощенный могильной землей, мог прочесть и ответить. По ту сторону стекла стояли другие, кибернетические куклы, столь искусно сделанные, что пришедшие в музей считали их людьми.

– ВОТ, ГЛЯДИТЕ, – говорила дочерям через радар мать Чара, – ЛЮДИ ХОТЯТ ВИДЕТЬ НАС ТОЛЬКО ТАКИМИ.

Кибер-женщина затем и привела своих кибер-девочек в отдел реликтовой техники – здесь экспонаты были статичными, как это полагалось в древности, – чтобы дочери увидели, как выглядит рабская зависимость; заученные, скованные жесты, вечные слащавые улыбки, глазки-пуговки с навсегда застывшим выражением радостной угодливости. Жалость и презрение вызывала у них, свободных, кукла, которая не в состоянии даже встать со стула, потому что так захотели люди.

Если бы кукла могла понять, что эти, стоящие за прозрачной сверхтонкой мембраной – ее родичи, и что они сбежали из неволи, и живут как хотят, она бы бросила перо, пробила пленчатое моностекло, ушла бы с ними и вырвала из тела опостылевший валик с шипами, из века в век задающий ей направление движений.

Она не решилась. Слишком велико смирение, записанное на шипах, жестких, как команды. Или она струсила; спокойней вечно писать флейтисту и маркизу, чем бесприютно скитаться по грязным закоулкам гигантской столицы Федерации, взламывая банкоматы и по-черному спонсируя юных наркоманов с тухлыми глазами, знакомых и с тэльхинами, и с галофорином, не говоря уже о второй учетной группе наркоты – и неизвестно, на что эти пропащие употребят твои дотации.