Рихард Феникс. Море. Книга 3

Он проснулся от звонкой песенки детишек под окном: «Если хочешь подружиться с принцем с дальних берегов, ткни его ножом под рёбра. Раз и два, и друг готов!». Повторённая бесчисленное количество раз она так и липла к языку, стоило вынырнуть из тяжёлой дрёмы. Острый луч весеннего солнца нашёл слабое место между тяжёлой тёмной шторой с кистями и давно небелёной стеной, вонзился раскалённым стилетом в уютный полумрак комнаты, собирая в себе всю насмешку раннего утра.

Нолан сел на кровати и с недовольством провёл по подбородку, ладонь оцарапала отросшая за ночь щетина. Обернулся, на тумбочке стоял лишь стакан воды. «Спит ещё, наверное». Феникс хотел было рухнуть обратно на постель, привести мысли в порядок, настроиться на запланированные дела, но голову сверлили детские нестройные выкрики: «Раз и два, и друг готов!». Пришлось вставать. Судя по всему, весь город давно на ногах, даже малые ребятишки, а ему, занятому детективу, не стоило проводить рабочее утро в праздности.

Насвистывая привязчивый мотивчик песенки, Нолан оделся и вышел в коридор. Спальня Урмё оказалась пуста. Феникс прошёл в крошечную умывальную комнату. Он даже не удивился, увидев там новый бритвенный набор, вдобавок к тому, которым пользовался друг. Да и палочек для чистки зубов заметно прибавилось. Мужчина хмыкнул. Всем хотелось иметь рядом кого-то близкого, достойного доверия, с кем можно говорить или молчать и быть правильно понятым. Так и Урмё, верный, добрый, старый друг Урмё, вечно окружённый людьми, маялся в одиночестве, впуская в свои мысли и чувства лишь Нолана. Даже годы порознь не разрушили эти узы, и друзья по-прежнему понимали во многом друг друга без слов.

Деревянный таз под рукомойником и высокий ковш воды стояли на широком табурете, приборы, банки-склянки — на полке под треснувшим зеркалом. Узкое открытое окно затеняла снаружи крона старой липы. Стопка полотенец на подоконнике, под ним — неглубокая ванна. Всё это было до мельчайшей чёрточки знакомым, родным. «Второй дом», — как любил про себя говорить Феникс. И в этот дом, в этот оплот спокойствия и дружбы он стремился всегда, и очень сильно скучал по нему и его хозяину, лишённый возможности быть здесь. Но прав был Урмё: сделанный выбор в пользу семьи — превыше всего.

Нолан вдохнул запах мыла и нагретого на солнце дерева, молодых листьев и чуть влажной после ночного дождя земли и взглянул на себя в зеркало, упёршись руками в края таза под рукомойником. Даже мельком были заметны прибавившиеся годы, оставалось только смириться с этим и в самом деле использовать новую силу пореже. А пока следовало заняться собой. Феникс уже давно понял, что избавиться от щетины огнём не самое разумное в жизни, поэтому принялся за традиционное для всех мужчин дело.

— Если хочешь подружиться, — напевал Нолан, взбивая мыльную пену, — с принцем с дальних берегов… — Зачерпнул помазком невесомую массу, быстрыми движениями нанёс её на лицо. Холодная бритва коснулась кожи, осторожно, чтобы не порезаться. — Ткни ему ножом… — Перекосил рот, чтобы чище выбрить впалую щёку, затем другую, негромко мыча уже надоевший мотив. — … под рёбра. Раз и два… — Палочками с конопляной нитью почистил зубы, прополоскал рот травяным отваром, умылся, обтёрся, взглянул в зеркало на посвежевшее, но досадно постаревшее за пару дней лицо и закончил песенку вновь: — И друг готов.

Замер, прислушался. Обычно, слыша плеск воды, Урмё уже был тут как тут и болтал о работе, но сейчас нет. Это было странно. Если друг проснулся, что могло его так сильно увлечь, ради чего ритуалы прошлого остались забытыми⁈ Непорядок. А может быть, он ушёл по делам? Хотя, нет, не должен, на сегодня были общие планы. Нолан перекинул сырое полотенце через дверь и неспешно направился вниз, вспоминая конец вчерашнего дня.

Умельцы Урмё в лаборатории, тихие и с выпученными от напряжения глазами, всё время сопоставляли одни детали с другими. Капали из пробирок шипящие вещества, по запаху, по смене цвета и скорости реакций выясняли нужное. Погрязали в таблицах и схемах, строя баррикады из бумажных кип. И редко обращали внимание на мир за стенами, став олицетворением мифических существ, никогда не покидающих своего приюта.

Стоило войти в эту обитель алхимии и науки, переполненную светлячковыми фонарями, как немолодой взъерошенный мужчина с щеголеватым розовым платком на шее тут же принялся докладывать.

— Ткань, господин Эрштах, гербовая. Господин Феникс, здравия! Гербовая, значит. Восемь лет назад, от силы восемь с половиной, её соткали. Красили на совесть, не нарушая рецептуры и время выстоя. Значит, Триединство. Остальные халтурят, нарушают рецептуру краски и она…

— Дальше! — потребовал Урмё, споро записывая слова умельца.