Реликт

Тридцатиэтажная пирамида Музея Языка громоздилась в самом центре Города. Ее основание занимало девятьсот гектаров. Внутри пирамида была забита книгами, магнитофонными лентами и микрофильмами. Посетители редко нарушали унылую и пыльную тишину этого места, да и то только в сезон дождей. Забегали сюда лишь дети. Гигантский мавзолей был посвящен Слову. И слова заполняли его до отказа. Здесь были все слова, когда-либо сказанные или написанные до Великой Перемены.

В тишине раздался звук шагов. Неуверенно ступая, шел Смотритель Языка, долговязый и неуклюжий юноша лет двадцати с вечно всклокоченными волосами. Во все стороны, напоминая насмешливое эхо, посыпались шажки детей. И замерли в тот момент, когда он вошел в комнату с табличкой «Литература». Он вошел, стал шарить на полках.

— Где-то здесь, — бормотал он, — два дня назад я точно видел. — От бессознательного желания хоть как-то нарушить нескончаемое молчание вокруг, у него выработалась привычка разговаривать вслух. Глаза еще раз скользнули по рядам книг…

— Все перепутано… опять эти чертовы дети!

Он повернулся и закричал, распаляясь:

— А ну, выходите! Что вы сделали с Историей Литературы?!

В коридоре послышался звук быстро бегущих ног. Эхо пронеслось и затихло вдали.

Ему никогда их не поймать. Он это знал и не тратил зря время — все без толку. Пожалуешься и получишь заверения, что больше такого не повторится. А потом все начнется сначала. С детьми ничего не поделаешь.

Его все это не очень-то беспокоило. Но когда надо срочно найти книгу для еженедельного отчета, а ее нет на полке… тут поневоле взбесишься.

Дети. Опыт научил его не искать с ними контакта. Они все время шпионили за ним. Понятно. Для них он был диковинным уродцем. Но стоило ему заговорить с кем-нибудь из них, как ребенок убегал в испуге…

В голове пронеслись мучительные воспоминания. Он был еще совсем маленьким, когда наставники решили отдать его в Школу. Это было чем-то вроде опыта. Но для него он значил много больше, чем просто опыт. Это было одновременно мучительное испытание. Он сидел в их Кругу, завернутый в звук собственного голоса. Пустота для их вопрошающих умов. Пустое место и для учеников, и для учителей. Он сидел и выдавливал из себя в их молчание звуки. Как в пустыне. Не будь у них глаз — он вообще для них перестал бы существовать. Мутант. Единственный, кто мог общаться только словами, звуком. Прямая мысленная связь всех других людей ему была недоступна. Опыт был невыносим и длился всего несколько дней. А потом его забрали из Школы и обучили при помощи звучащих лент.

Он прогнал воспоминания и достал наугад с полки книгу. Скользнул взглядом по заголовку. «Романтическая поэзия». В ту неделю он уже настроился на литературу, так что подойдет и это. А разницы они все равно не заметят.

Иногда он задумывался, зачем ему весь этот фарс. Ведь он легко мог освободить себя от него. Они простят. Он в этом не сомневался. Они всегда и почти во всем ему уступали. Сплошная доброта. Но что у него тогда останется?

Ничего!

Он мельком глянул на хронометр, что висел на стене. Времени оставалось меньше, чем он думал. Быстро собравшись, он вышел из камеры и нырнул в лифт. Спустился на нем, выскочил и заторопился сквозь коридоры-трубы к залу чтения, на ходу перелистывая страницы. Обычно его урок составлял сорок минут чтения. Две-три главы прозы. А сколько нужно стихов?

На ходу он подсчитывал, переворачивая страницу за страницей. Звук цокающих впереди него сандалий едва достигал его ушей. Смутно успел он увидеть чью-то фигуру перед тем, как налететь на мягкое и упругое тело. Девушка повернулась. На лице у ней застыло изумление. Глаза впились в него и… не получили ответа.

Он промямлил: «Я Смотритель».

Ее лицо тут же прояснилось. На нем сначала появилось понимание и еще кое-что… потом — жалость.

— Простите, я сразу должна была догадаться… — проговорила она с трудом и очень медленно. Каждое слово требовало у нее непривычного усилия.

— Но вы же не глядя знаете, кто где находится? — он выпалил свою фразу, почти прокричал ей в ответ на это выражение жалости. И пожалел. От громкого звука его голоса она болезненно поморщилась. Какие у нее были волосы — темные, густые. Какие яркие, сияющие глаза! Он почувствовал, как его сердце забилось часто-часто. Несчастное тело, оно не понимало, что давно последнее слово уже не принадлежало биологии. «Последнее слово! Сколько в этом иронии», — подумал он с горечью.

Девушка почувствовала, как больно она его задела. Он услышал тихие, медленные звуки ее голоса:

— Мутация полезна виду.

— Но пытка для мутанта!

Это ее удивило. Они не привыкли к таким быстрым ответам. Не привыкли к тому, чтобы он огрызался. Но их жалость временами становилась невыносимой. А ее — в особенности.

Медленно она заговорила снова:

— Меня зовут Даркева. Я пришла вас послушать. О чем вы расскажете сегодня?

Даркева… Темноволосая Ева. Ее имени у них, наверно, соответствует какой-то нежный мысленный образ, который лишь они одни способны чувствовать. И все же имя ей шло.