Распродажа

На бельевой верёвке во дворе болтались платья времён королевы Виктории, а холодильник прислонился к боку дома, точно хмурый шофёр, и намурлыкивал «Звёздное знамя». Платья пролежали на чердаке с 1918 года. Я понимаю, что сейчас никто такое носить не будет, но я подумала, может, кому-то материя понравится, на лоскутное одеяло или ещё что. Не понравилась. Мне, конечно, больше всего хотелось избавиться от холодильника. Люди подходили, смотрели — сначала на него, потом на меня.

— От мужа остался, — поясняла я. И они кивали, словно им понятно было.

Может, они слышали, что болтают про Генри. Но я-то с ним прожила пятьдесят лет, и всё равно он до сих пор для меня загадка. Я знаю, что он любил родину. Он несколько недель чего-то там мудрил сзади холодильника и наконец научил его урчать «Звёздное знамя». И одному Богу известно, сколько бессонных ночей он провозился со своим Экстрактором. Он только под утро спать приходил, на пару часов, ему этого было достаточно, и шёл потом на работу, на бумажную фабрику. «Когда подметаешь опилки, — он говаривал, — то хорошо думается».

Он думал обо всех возможностях своего Экстрактора.

Генри и в отпуск его с нами брал. Он мог проехать сотни миль, просто чтобы найти то самое место, где ораторствовал некий имярек: об этом поле битвы, или о том солдате, о самопожертвовании и патриотизме. «Обрывки речи, — говаривал Генри, — сохраняются на месте многие годы, подобно привидению, невидимому и неощутимому. Но эта моя машина вытягивает самую их суть…»

Машина походила на разукрашенную кофеварку, увенчанную медной трубкой. Генри установил её на треногу, точно фотоаппарат. Когда он её включал, она начинала трястись и крутиться, по звуку словно детская заводная игрушка. «Вгрызается в эктоплазму», — объяснял Генри. Как все над нами потешались! У меня было такое ощущение, будто я езжу с цыганским табором, но Генри был хладнокровен, как моллюск. Мальчишки тоже вели себя, будто так и надо. Когда они подросли, то начали одеваться в красно-бело-синее, аж глаза резало, и собирали деньги с пришедших поглазеть на нас туристов. Они пускали шапку по кругу, и на эти самые деньги мы и путешествовали. У мальчиков, видите ли, в отличие от мужа была деловая хватка.

Экстрактор вот так протрясётся-прокрутится с полчаса и остановится, и пар выпустит. Затем Генри брал банку для образцов, подставлял её под носик и нажимал на рукоятку, и оттуда текла эссенция Геттисбергской речи или ещё чего-то в этом духе. Кажется, ни сам оратор, ни место, ни дата не имели значения — эссенция всегда вытекала из эктоплазмы вязкая и золотистая, как мёд. От неё сильно пахло календулой и горелой резиной — когда ветер дул, то календулой, — а потом Генри плотно завинчивал крышку и убирал банку с образцом в холодильник.

И мы отправлялись к следующему историческому месту.

Я однажды спросила Генри, зачем он это делает. «Для потомков», — ответил он как само собой разумеющееся. Но если вы спросите меня, то он цеплялся за прошлое, как утопающий за пропитанный водой спасательный жилет.

По-моему, лучшё всё забыть и отпустить.

Одного нашего мальчика убило на побережье Нормандии в 1944, а второго сбили над Кореей в 1952. Армия забрала моих сыновей, а взамен прислала письма, в которых говорилось о патриотизме и самопожертвовании — как будто теперь без них в мире стало лучше жить. Генри тогда тоже что-то говорил о потомках, но как могут отец с матерью пережить детей своих ради потомков?

Я ему этого не говорила. Я позволяла ему цепляться за прошлое. А тут прошлой зимой бумажную фабрику снесли. И сердце бедного Генри не выдержало этого зрелища, как постепенно исчезло с лица земли старое здание; через несколько месяцев он сдался. Я похоронила его в лучшем костюме, а в руки вложила Экстрактор. И когда они опускали Генри в землю, я словно впервые увидела кладбище.

— Цветы какие красивые, — говорю.

Один могильщик тряхнул белокурыми кудрями, улыбнулся во всю ширь и говорит:

— Удобрения тут навалом, миссис.

Они кидали лопатами землю на гроб, а я всё думала про эти его слова. Вокруг нас на деревьях пели птицы, и солнце тепло лучилось сквозь листья, и ветер доносил сладкий аромат цветов. Я посмотрела вниз на плодородную, щедрую землю и подумала про все тела у нас под ногами — чьи могильные камни изношены стихиями и скрыты в зарослях роз, мирта, бурачков и ползучего флокса. Я долго об этом думала.

И когда я вернулась домой, я увидела, что мой-то собственный сад совсем зачах. Я открыла холодильник и достала все банки с образцами. Их содержимое побурело и расслоилось, словно пепел, масло и вода. Одну я открыла. Не помню, какая это была, но содержимое разило — как и следовало ожидать, подумала я, учитывая обстоятельства. Я вылила банку на землю и так же поступила с остальными.