Рассказы попа Чертякина

Эту историю мне рассказал один знакомый, не слишком близкий, но и не сказать, что совсем уж далекий – просто хороший приятель. Мы с ним встретились по одному совместному не терпевшему отлагательств делу. Я пришел к нему в кабинет. Он был следователем. По особым делам – смертоубийственным. Разговор должен был состояться не очень продолжительный, но все же требующий определенного времени.

Кабинет приятеля был наполнен всяческими документами. Мой взгляд упал на небольшую стопку дел, лежавшую на углу рабочего стола. Впрочем, она бы меня и не заинтересовала, если бы не торчавший из ее середины уголок папки. На белом картоне печатными буквами грифельным карандашом было написано «СЕРЕЖА». Мне показалась странной эта надпись, и мои пальцы как-то неожиданно для меня самого схватились за уголок и хотели было вытянуть документ, но мой приятель озадаченно кашлянул, и я неловким движением, извинительно скорчив лицо, вернул свои руки на место.

– Забыл стереть, – с сожалением пробормотал Павел Петрович.

Он аккуратно достал документ и положил перед собой. Выражение лица его тотчас приобрело хмурый вид. Какие-то тяжелые мысли наполнили голову следователя. Его даже передернуло, когда он зачем-то прошептал имя Сережа. Глаза служителя закона налились испугом, и он, будто ожегшись о засаленные края папки, оттолкнул ее от себя. Потом посмотрел на меня, и я понял, что намеченный разговор не состоится. Мне стало не по себе от доставленной человеку неприятности. Из-за своего неуместного любопытства я заставил его вспомнить какие-то страшные обстоятельства.

Выдержав небольшую паузу, я попросил Павла рассказать об этом деле, объяснив, что тем самым он облегчит свою душу. Мне как священнику было небезразлично самочувствие приятеля. Павел, преодолев нападки Фобоса, посмотрел на меня с недоверием, но все же, предварительно пробежав глазами по кабинету в поисках правильного решения, счел для себя необходимым выговориться. Вот о чем он мне рассказал.

***

Сережа вышел из подъезда и зажмурил глаза от залившего их дневного света. Было пасмурно, но темный подвал Сережиной души не переносил никакого света, разве что от настольной лампы, под которой мальчик делал уроки долгими вечерами. «Опять полночи не спал, кровосос! Попробуй только тройку принести, на крупу поставлю! Нравится тебе на гречке стоять? Я кого спрашиваю? Позоришь меня перед всеми, скоро на улицу будет стыдно выходить», – будто металлическими литерами пропечаталось в памяти мамино напутствие, которое навязчиво повторялось, пока Сережа спускался с пятого этажа. Он знал, если мама упомянула гречку, значит, вечером его ждет экзекуция.

Каждое пробуждение для Сережи становилось мучением. Оно словно разрушало хрупкую границу мирка, в котором мальчику было хорошо. Просыпаясь, Сережа будто заново рождался и ощущал себя чуждым окружающему пространству. Не успев встать с кровати, он уже чувствовал себя уставшим, ни в чем не находил для себя мотивации. Мысль о предстоящем круговороте дня удручала и погружала в уныние. Все, от натягивания носков на ноги утром до взбивания подушки перед сном вечером, тяготило Сережу. Только горизонтальное положение в кровати и подкрашенная заоконной синевой темнота успокаивали мальчика, приводили его в нормальное состояние и сбрасывали дневную тугу.

Дневной свет на улице словно оголил Сережу перед всем миром. Мальчик предощущал, что световой эфир когда-нибудь проникнет в подполье его души и явит всем глубоко запрятанную тайну. Нахмуренное лицо служило некой защитой от окружающей действительности, которая была ему крайне неприятна. Прохожие оглядывались на школьника и мысленно осуждали: такой молодой, а уже всем недоволен.