Пурпурные занавеси

Дом был полон пурпурных занавесей. Тяжелых портьер цвета старого вина и запекшейся крови. Как в чертовом «Твин-Пиксе» — была там такая комната, выходя из которой, снова в нее попадаешь. Если, конечно, я верно помню — никогда не любил тот фильм. И этот дом мне тоже не нравился. Тут, впрочем, комнаты были разные, их было множество. Целый лабиринт, будто в луна-парке, они были темны или освещены, пусты, или в них обреталось нечто — иногда живое и разумное, иногда нет — уже нет. И где-то в недрах этого проклятого лабиринта скрывался парень, на совести которого было по меньшей мере два десятка зверских убийств, в том числе несколько убийств полицейских, так что следовало сохранять предельную осторожность в этом месте, напоминающем дурацкий балаган. За окнами царила ночь — недавно мы прошли мимо одного из них: в него ярко светила луна, круглая, как дырка от пули, пробившей тьму, в которую вместо крови струился свет.

— В белый свет, как в копеечку… — полубессознательно пробормотал Дженкинс, видимо, тоже поглядевший на луну.

— Не отвлекайся, — проворчал я в ответ.

В руках Дженкинс держал наготове слегка подрагивающий револьвер, и последнее, что мне было нужно, это чтобы он палил из него в «белый свет». Впрочем, мы тут же миновали очередные занавеси, и белый лунный свет остался позади. В этой комнате было гулко и, по-видимому, пусто. Пахло сырой штукатуркой. По крайней мере, можно было надеяться, что это она.

Дженкинс щелкнул кнопкой фонарика. Можно подумать, что это было глупо, но на деле — не особенно. Кроме нас в доме было полно народу. После секундной задержки я тоже включил фонарик, просто не видел в этом сперва особого смысла, но тут имела место какая-то «инсталляция»… Два холмика на полу. Земляных на вид. Я посветил фонариком на пол рядом — он тоже выглядел земляным. В каждый из холмиков было воткнуто по деревянному кресту — ощущение было такое, будто их сложили из сломанных ножек стульев и скрепили скотчем. К скотчу же были прикреплены два листочка в клеточку, выдранные из какого-то блокнота. Довольно корявым неумелым почерком на них было выведено синими чернилами два имени. Дженкинс судорожно втянул носом воздух и фонарик в его руке заплясал.

— Он знает, что мы здесь!..

— Возможно.

— Бог знает, какие ловушки тут можно подстроить, раз он знает!..

— И пытается нас отпугнуть. Может, потому, что у него нет ничего получше этих ножек от стульев?

Дженкинс промолчал и задышал ровнее, фонарик стал трястись не так нервно.

— От него чего угодно можно ожидать!

— Конечно…

Из соседней комнаты донесся глухой стон. Я кивнул Дженкинсу и направился прямо туда. Отчего-то я ощущал уверенность, которой явно недоставало моему помощнику. Дом был сумасшедшим, это верно. Земляные полы, бетонные полы, выложенные асфальтом, плиткой, паркетом, камнем, сухими ветками, а в некоторых стояла самая настоящая уличная грязь и хлюпали лужи. Кое-где шныряли крысы, не какие-нибудь лощеные и упитанные — самые настоящие помоечные крысы, выглядящие поистине чумными. А в одной из комнат, сухой и теплой, висела золотая клетка с канарейкой, которая запела, когда мы вошли. Когда мы посветили на нее фонариками, то обнаружили, что птица слепа. Вместо давно удаленных глаз кто-то вставил ей в глазницы поблескивающие жемчужины, как глазные протезы. На Дженкинса это произвело впечатление. На него все производило впечатление. Наверное, кроме луны, которая ненадолго его успокоила.

В комнате, где кто-то стонал, пол был выложен крупной шахматной черно-белой плиткой. И плитка была заляпана кровью. Дальше лучи фонариков выхватили что-то трепещущее.

— Вот как, черт побери? — прошептал Дженкинс. — Я понимаю, если б они были из папье-маше! С батарейками.

Перед нами содрогались в конвульсиях настоящие части тела. Тело было мастерски расчленено, но еще издавало звуки. Я подошел ближе и увидел распахнутые поблескивающие голубые глаза и дрожащие губы. Судя по некоторым фрагментам, что я увидел, это было тело женщины. Глаза моргнули.

— Вы можете говорить? — по-деловому поинтересовался я.

— Шеф, пожалуйста! — взмолился Дженкинс. Видимо, по какой-то старой привычке, что мир должен быть нормальным. Он видел такое уже не раз.

— Да… — выдохнули губы.

— Куда он пошел?