Пуля

Не стоит смотреть в пропасть, ибо в ней есть невыразимое обаяние, которое привлекает нас. — Густав Флобер.

Джонатану, который всегда был на моей стороне, заглянул в пропасть и нашел и обаяние, и привлекательность, и любовь, поскольку мы сделаны не только из нашего света и счастья, но также из темноты и горя. Отрицать темноту в себе — значит отрицать половину того, чем Вы являетесь. И когда Вы любите по-настоящему, Вы должны любить всего человека: не только ту его часть, которая улыбается и волнует Вас, но и ту его часть, которая обдумывает ужасные мысли и знает, что боль является и удовольствием, и искушением. И при этом все еще думает, что щенки действительно симпатичны.

Я прокладывала путь через толпу родителей и детей, сжимая в руке крошечную шутовскую шляпу. В своем темно-синем костюме с юбкой я выглядела, как десяток других матерей, которые были вынуждены прийти прямо с работы на танцевальный вечер. Мои волосы слегка вились и были немного чересчур черными среди остальных матерей-блондинок, но никто не пялился на меня. Единственное, что меня извиняло, в то время как я пробиралась через толпу родителей, тетушек, дядьев, бабушек, братьев и сестер, — я не была одним из родителей. Я была здесь просто в качестве моральной поддержки и спасателя-костюма-в-последнюю-минуту. Это было в духе Моники Веспуччи: оставить часть костюма ее сына в своем доме, и нуждаться в срочной помощи. Мы с Микой допоздна встречались с клиентами, так что честь ехать на операцию по спасению выпала нам, и сейчас, поскольку подавляющее большинство выступающих были женского пола, только я одна смело могла пройти за кулисы без скандала других мамаш. Что, интересно, делали маленькие девочки, у которых не было родственников женского пола, в таких случаях? Мой папа растерялся бы.

Маленькая девочка и ее мать едва не столкнули меня с лестницы, спеша пробраться мимо. Малышка влетела в меня так, что пиджак моего костюма отошел, и она вытаращилась на мою пушку в кобуре и значок Маршала США. Глаза ребенка расширились, когда она встретилась со мной взглядом. Мать ничего не заметила, продолжая тащить молчащего ребенка вверх по лестнице. Я пропустила их вперед, огромные, темные глаза девочки провожали меня до тех пор, пока толпа не скрыла ее из поля зрения. Ей было не больше пяти. Хотела бы я знать, попытается ли она рассказать своей матери, что видела женщину с пистолетом и значком.

Я стала проталкиваться вверх по лестнице, прижимая руку с клоунской шляпой к жакету, потому что я больше не хотела случайно светить свою пушку. Я собиралась сохранить в тайне свой род занятий от кричащих детей и их бешеных матерей. Им не следовало знать, что я охочусь на маленьких плохих вампиров и оборотней в составе сверхъестественного филиала службы Маршалов США. И, конечно, им не следовало знать, что по ночам я подымаю зомби. Я смешалась с толпой, пока никто не понял, кто я такая.

Я добралась до верхнего коридора, там стоял одинокий мальчик в возрасте старше двенадцати со своей матерью. У нее на лице застыло почти неловкое выражение, словно она извинялась, что у нее не девочка. Я знала, что наверху были еще мужчины, потому что некоторые из них были моими, но они находились на безопасном расстоянии от переполненной эстрогенами комнаты маленьких девочек.

Сыну Моники было меньше пяти, поэтому он еще не считался мужчиной. Он был просто ребенком. Сейчас, если бы мне удалось найти ребенка, передать его матери шляпу и сбежать на наши места, где все меня ждали, я бы считала это победой, хотя, зная Монику, не сомневалась, что ей потребуется что-то еще. Мне она вообще не нравилась. Но ее муж был одним из вампиров Жан-Клода, скончавшимся в некотором роде при исполнении служебных обязанностей, поэтому Жан-Клод был убежден, что он и другие должны заменить ей потерянного мужа. Это было великодушно, я даже поддерживала его, но, когда могла, я избегала Моники. Однажды она предала меня и нашего общего друга плохим вампирам. Она извинилась, и она зависела от людей Жан-Клода, когда нужно было срочно посидеть с ребенком и в таких ситуациях, как сегодня. Она была плохой, поскольку плохим был старый Мастер города; теперь, когда у нас был хороший Мастер города, Жан-Клод, она была хорошей. Конечно, а рождественский кролик — мой друг.