Психология проклятий

Издевательски яркий лучик солнца скользнул сквозь защищённое заклинанием стекло и нагло упёрся в преподавательский стол, периодами срываясь на глаза. Блики и всполохи окрасили всю аудиторию невообразимо жёлтым калейдоскопом, от которого хотелось зажмуриться и срочно бежать куда-то, да вот только — куда?

Скрипели перья — у особо правильных и старомодных студентов, — кто-то писал карандашами. Несколько, из особо богатых семей, даже пользовались чем-то безымянным, но крайне удобным, именовали его сами, впрочем, удивительным словом "ручка" — и у них получалось на удивление быстрее. Впрочем, говаривали, подобное изобретение было под силу одним лишь волшебникам, и хотя все они нынче находились на территории магического университета, отчего-то не спешили использовать полученные при учёбе умения по-настоящему, только косились на чужие достижения и недовольно, раздражённо вздыхали — мало ли, у кого-то получится лучше, кто-то что-то отберёт.

Под потолком нагло скрипели часы — удивительное сочетание шестерёнок и какой-то чудной одной-единственной стрелки. При виде солнечного луча стрелка как-то странным образом оживилась и завертелась, словно сумасшедшая. Не прошло и мгновения, как часы заколотили, словно на тревогу, оглашая о времени завершения экзамена.

Студенты даже не пошевелились. Двоечники нагло пытались что-то писать, те, кто хоть что-то знал, лихорадочно строчили в своих свитках. Всё-таки, курс хоть и не выпускной, третий, но по этой работе преподаватели могли определить, кому отдают предпочтение при выборе себе подчинённых на бакалаврскую работу.

Один из преподавателей, высокий худой маг в странных очках — их стёкла сверкали на солнце так, словно были сотворены из драгоценных камней, — даже не содрогнулся, когда часы заколотили громче. Он только склонился ниже над бумагами, разложенными перед ним на громадном экзаменационном столе.

Несколько листов уже даже успело прикрыть билеты, что-то торчало из журнала успеваемости. Аспирантка, то и дело встряхивающая головой, чтобы длинные пряди тёмных волос не падали на глаза и не мешали вчитываться в текст, поспешно чертила что-то на бумаге карандашом, оставляя поспешные пометки. Перья и чернильница, валявшееся повсюду, металлическое изобретение, то самое, для богатых, в самом непотрёбном положении — не в футляре, как полагалось, не перевязанное лентой, а валяющееся в стороне, без чернил, ещё и, кажется, готовое вот-вот свалиться со стола, — всё это не вызывало у неё совершенно никакого интереса.

Преподаватель то и дело пытался вырвать у неё из рук карандаш и внести в заклинание, тщательно выводимое на столе, какие-то изменения. Она спорила, трудясь над новой, невероятной формулой, что-то доказывалась, срываясь с шёпота на достаточно громкое шипение. Казалось, о тишине они не заботились и вовсе, о том, чтобы студенты не вздумали списывать — тем более.

Мужчина то и дело потирал подбородок, поправлял свои драгоценные очки с магическим виденьем и пытался всмотреться в формулу. Его долговязая и невообразимо худая фигура казалась подобной крюку, когда он вскакивал и нагибался над столом; когда выравнивался, студенты с хохотом обычно величали его "палкой", но сегодня, в день экзамена, всем им не было никакого дела до внешности одного из будущих наставников.

Второго преподавателя часы не трогали и вовсе. Не интересовала его и наука — он раздражённо смотрел в потолок, словно кто-то его заставлял здесь находиться и маяться с молодыми магами, и периодически насвистывал себе что-то под нос. Ноги он закинул на стол, не заботясь о том, чтобы вытереть ботинки и привести их в надлежащее состояние, руки сложил на груди, а к аспирантке и её научному руководителю с оценивающим взглядом поворачивался, кажется, исключительно ради того, чтобы в очередной раз отметить — мысленно, правда, — что таким симпатичным девушкам в университете за наукой делать нечего. А надо вырываться в массы и сменять своих наставников.

Аспирантка, кажется, об этом знала. То, тряхнув головой, била волосами мужчину по лицу — он фыркал, словно кот, но с места не сдвигался, — то роняла что-то особенно тяжёлое ему на ноги, но ни разу не повернулась и даже не обратилась к нему. На часы она отреагировала так же равнодушно и от громкого бамканья не содрогнулась. До студентов ей уж тем более не было никакого дела.

Но сдалась она, впрочем, первой — повернулась к мужчине и раздражённо кашлянула, напоминая о том, что в курсе, что её наглым образом рассматривают.

— Раз уж вы отвлеклись от внимательнейшего изучения фасона моего платья, — протянула она мягким, вкрадчивым голосом, — то, может быть, уделите внимание так же и часам? Господин профессор, пыхтя над их созданием, вне всяких сомнений, очень потрудился, да и новая система исчисления — это очень интересно, но они взбесились от прямого попадания солнца. Эти часы совершенно непригодны летом.