Прозрачный человек

«The Crystal Man» by Edward Page Mitchell

The Sun (30 January 1881)

     В четверть двенадцатого вечера 6 ноября 1879 года, торопливо сворачивая у старинно-го водохранилища на Пятую авеню с одной из пересекающих ее улиц, я врезался в кого-то, кто двигался мне навстречу.

     На углу было очень темно, так что я не мог разглядеть, с кем имел честь столкнуться. Тем не менее, мой привыкший быстро реагировать ум успел, прежде чем я опомнился от неожиданности, отметить несколько вполне определенных фактов, касающихся того встречного.

     Вот некоторые из них.

     Он весит больше меня и крепче держится на ногах, но в росте уступает мне ровно три с половиной дюйма. Носит шелковую шляпу, накидку или плащ из плотной шерстяной ткани и резиновые боты или галоши. Лет ему примерно тридцать пять, родился в Америке, образование получил в одном из университетов Германии, в Гейдельберге или Фрейбурге, отличается вспыльчивостью, но обычно в обращении с другими людьми сдержан и веж-лив. С обществом ладит не всегда, ему есть что скрывать то ли в прежней жизни, то ли в нынешних делах.

     Откуда я все это узнал, хотя не видел незнакомца и только одно коротенькое словечко вылетело у него из уст? Ну что ж, объясню. Он тяжелее и устойчивее меня, потому что не он, а я отлетел в сторону. Он ниже на три с половиной дюйма, потому что твердое и ост-рое поле его шляпы больно воткнулось прямо в кончик моего носа. Невольно подняв руку, я зацепил край его накидки. Обувь у него резиновая, потому что я не слышал его шагов. Что касается возраста, то чуткому уху так же просто определить его по голосу, как зоркому глазу по чертам лица. В первый момент, раздраженный моей неуклюжестью, он вскрикнул «Бык!», что в подобном случае мог сказать только немец. В то же время произношение гласного звука подсказало мне, что говорящий именно американец из Германии, а не немец из Америки, и что образование он получил к югу от реки Майн. Наконец, даже свой гнев он выразил как джентльмен и человек с образованием. То, что джентльмен никуда не спешил, но по каким-то причинам желал остаться неузнанным, стало понятно по его дальнейшему поведению. Молча выслушав мои вежливые извинения, он наклонился, чтобы поднять уроненный мною зонтик, и тут же двинулся прочь так же бесшумно, как и прежде.

     Я решил, если удастся, проверить свои выводы. Поэтому я повернул обратно на поперечную улицу и последовал за незнакомцем к горящему поодаль фонарю. Я отставал от него всего секунд на пять. Других улиц и проходов поблизости не было. Ни одна дверь ни в одном доме не открылась и не закрылась. И все-таки, когда я вышел на освещенное место, никого впереди меня не оказалось. Я не заметил ни человека, ни даже его тени.

     Я изо всех сил поспешил к следующему фонарю и там остановился и прислушался. Вокруг определенно не было ни души. Желтоватый свет освещал совсем небольшую часть улицы. Фонарь стоял перед зданием из коричневого песчаника, чьи ступени и подъезд были прекрасно видны. Я отчетливо различал даже позолоченные фигуры над входом. Этот дом был мне прекрасно знаком. Стоя в недоумении под фонарем, я вдруг уловил легкий шорох на ступенях и щелканье повернутого в замке ключа. Дверь подъезда медленно отворилась, затем захлопнулась со стуком, эхо которого прокатилось по улице. Потом я услышал, как открылась и закрылась внутренняя дверь. Из дома никто не выходил. И, если верить глазам, в освещенный подъезд, находившийся от меня едва ли в десяти футах, никто не заходил.

     Понимая, что материала для применения индуктивного метода маловато, я долго стоял, пытаясь прикинуть хотя бы приблизительную подоплеку странного происшествия. Смутное ощущение необъяснимого было таким пугающим, что я с облегчением услышал громкие шаги на противоположной стороне улицы и, обернувшись, увидел полицейского, который наблюдал за мной, поигрывая дубинкой.

     Как я уже сказал, шоколадно-коричневый дом, чья парадная дверь открылась и закрылась без малейшего вмешательства человека, был мне хорошо известен. Я ушел отсюда буквально минут десять назад, проведя вечер с моим другом Блиссом и его дочерью Пандорой. Дом был из тех, где на каждом этаже располагается одна-единственная квартира. На втором этаже после возвращения из-за границы, то есть уже год назад, поселился Блисс. Я уважал Блисса за его золотое сердце, но полное отсутствие у него логики и склонности к науке вызывало у меня глубокое сожаление. Я обожал Пандору.