Проспавший смерть, опоздавший к рождению

— Дяденьки, пустите, пожалуйста! Меня мама ждёт… — тоненький голосок, звенящий ужасом и отчаянием, струной натянул прохладный лесной воздух.

Озёра больших, голубых, почти синих глаз наполнились слезами. Крохотные блестящие капли побежали по длинным ресницам, на мгновение повиснув на их кончиках и тут же сорвавшись в последний путь. По бледному мрамору щёк, мимо отважно вздёрнутого кончика носа и прячущихся за ним, трепеща от страха, ноздрей, огибая дрожащую линию сочно-алых и по-детски чуть припухлых губ — с опущенными вниз уголками и слегка, будто в замершем на полуслове крике, приоткрытых — и, так и не достигнув острого, с упрямой ямочкой у основаня, подбородка, дальше вниз, бессильно падая и впитываясь в дорожную пыль и грубую ткань платья.

Платья простого и дешёвого, но совершенно не способного скрыть стройную фигурку особы того возраста, когда уже не девочка ещё не женщина, и когда сохранившаяся в облике невинность уступает, но ещё не уступила, место женственности и серьёзности. Правда, сейчас весь вид девчушки-подростка, явно селянки, жительницы какой-то из окрестных деревень, говорил только об одном: как она напряжена и как сильно боится.

Этот неподдельный ужас был понятен и легко объясним. Она стояла одна, посередине безлюдной, как обычно, дороги на Хёрдбург, окружённая ратниками в цветах Самсона. Слава у этих людей и их предводителя, младшего княжеского сына, была очень громкая и чрезвычайно сомнительная… А учитывая, что окрестные земли, вместе со всеми живыми существами на них полностью принадлежат княжескому роду — даже окажись на дороге кто-нибудь, дураков, вздумавших заступаться, не найдётся точно…

В ответ на несмелую, до крайности наивную, просьбу селянки, раздались лишь раскаты грубого хохота.

— Ишь, чего захотела!

— Да за такую наглость наградить надо! По-особому! Вы подумайте только, «отпустите»!

— Стойте, стойте, она что-то про мамку вякнула! Может, проводит?

— Ведь точно! Ах ты ж голова, Зигфрид, прекрасно придумал! Эй, слышь, девка! Веди домой! К мамаше своей! Сюрприз ей будет. Даже, много сюрпризов!..

Пощёчины жестоких фраз били грубо и беспощадно, заставляя каждый раз вздрагивать, пусть даже смысл не всегда доходил до разума. Раскалённые клещи небрежно бросаемых слов без жалости вытягивали остатки самообладания, вызывая желание исчезнуть, спрятаться, а ещё лучше — проснуться наконец от этого внезапно настигшего посреди леса кошмара. Взгляд чистых как небесная лазурь глаз метался с одного лица на другое, тщетно надеясь найти хотя бы слабый отблеск участия, но лишь бессильно бился о злобные, равнодушные к чужому горю, искажённые пороком безобразные маски.

Лишь сгрудившиеся вокруг деревья сочувственно шелестели листвой, но даже в этом звуке была покорность сдьбе — мол, мы деревья, мы всё равно не поможем. Солнечные лучи, играя в прятки с тенями, ласково гладили лицо и руки испуганного маленького двуногого, совершенно не замечая неуместность своей ласки.

А ратники распалялись всё больше. Не переставая смеяться, они всё сильнее и сильнее сжимали кольцо вокруг своей жертвы, бесстыдно облепляя её паутиной похотливых взгляов. Кто-то протянул руку и ущипнул, кто-то толкнул, кто-то, заржав как конь, задрал подол платья. Но…

— Нет времени. Забыли?.. — тихий, спокойный голос внезапно заставил всех замолчать, резко осадив разгулявшееся было веселье. Мужчины выжидающе уставились на худощавого парня, внешне сильно моложе остальных, на бледном лице которого не мелькало и следа эмоций.

Селянка задрожала. Если до этого она просто очень сильно боялась, то теперь её захлестнул парализующий и заставляющий ноги слабеть ужас. Повисшая над дорогой тишина показалась ещё страшнее, чем гомон и грубые крики до того, будто природа призывала прочувствовать всю ничтожность своей жизни. Стали вдруг отчётливо слышны беззаботные птичьи трели, сытое жужжание мух, весёлое стрекотание кузнечиков. Из всех этих звуков, казалось, пропали последние остатки сочувствия. Лес говорил: мне нет дела до разборок между двуногими, здесь и без того каждый день кто-то рождается и погибает. Всего лишь очередные хищники поймали добычу. Поиграются, сожрут — будет удобрение. Так было, и так будет всегда…

— Давайте её сюда, быстро! Играться некогда, — худощавый разбил затянувшуюся тишину очередной резкой фразой. Всё вокруг тотчас ожило и пришло в движение.