Пророк

Федор ЧЕШКО

ПРОРОК

А дождь все шел и шел. Третий день небо осыпалось на землю тусклыми каплями, а земля дышала навстречу седыми промозглыми туманами, и между серым небом и серой землей цепенели черные мокрые деревья, не имеющие ни корней, утонувших в тумане, ни вершин, утонувших в тучах... Лес замирал. И только ржавые жесткие листья неторопливо падали между черными стволами вниз, вниз, вниз...

Он втянул голову в плечи и расслаблено полуприкрыл веки. Ему было хорошо и спокойно - просто смотреть вниз, как плавно струится серая пелена тумана, как туман дышит, то отступая, то снова растворяя в себе верхушки сухих трав. Под монотонный ропот дождевых капель, под шорох проплывающих мимо листьев, - просто смотреть. Без мыслей, без желаний. Без тревог...

Без тревог? Это лес. Лес не может избавиться от тревог. Даже сейчас на пороге осеннего сна. И откуда-то снизу, из замешанной на тумане путаницы корявых кустов, нет-нет, да и накатит давящей волной чья-то боль и злоба, чье-то нетерпеливое мстительное ожидание. Там кто-то умирает, мечтая успеть выместить свою боль на тех, кто ее причинил. Это лес.

Без желаний и мыслей? И это неправда. Желания ни на минуту не отпускали его. Просто он настолько свыкся с их тиранией, что перестал ее замечать. Желание есть, желание спать. Желание дышать. И желание мыслить, - самое сильное из всех. Непобедимое желание. Безжалостное.

Да, он мыслил. Но нам мысли его показались бы смутными и бессвязными. Не потому, что мы более разумны. Не потому, что более разумен он. Потому, что разум его совсем иной, чем наш. И для него наши мысли так же непостижимы, как и его - для нас.

Попробуйте мысленно описать дерево. Но не дерево вообще, а именно это - с присущим только ему прихотливым узором ветвей, с желудем, застрявшим в развилке (с именно этим желудем в именно в этой развилке), с бабочкой, уснувшей в трещине коры. С многими сотнями ему одному присущих признаков. Попробуйте.

И вы убедитесь, как много, непростительно много времени отнимает у вас это занятие. Если вы вообще сумеете довести его до конца.

А он - он мог сделать это в ничтожные доли мгновения. Потому, что мыслил он не словами, а образами - ярчайшими, скрупулезно точными картинами реального мира.

И еще он мог вот что: зная о совершившемся событии, - любом, самом мимолетном, самом незаметном в ряду множеств таких же, отталкиваясь от него, он мог мгновенно построить цепочку образов в прошлое, или в будущее. Цепочку событий, предшествовавших или порожденных. И - найти причину. Или - предсказать следствие. Не многие из людей умеют это. Их называют пророками.

А дождь все шел и шел. Он наполнял лес дробным бормотанием частых холодных капель, и это монотонное однообразие звуков усыпляло и обволакивало сознание. И поэтому он упустил тот миг, когда там, внизу, в эти ставшие привычными и незаметными звуки вплелись другие - осторожный шорох крадущихся шагов, сиплое настороженное дыхание... А вот новый запах он уловил сразу, лишь только тот прорвался сквозь влажную мглу тумана запах мокрой кожи и мокрого металла. Запах смерти. Запах людей.

Как ни старайся идти бесшумно, а мокрые ржавые листья при каждом шаге шуршат и трещат на весь лес. Нет-нет, да и попадет под каблук сучок или прошлогодний желудь, и от громкого щелчка аж закладывает в ушах. И Палыч, чья обезноженная туманом фигура маячит впереди и левее, замирает на секунду и яростно трясет кулаком: нишкни, дурень!

Как Палыч умудряется беззвучно двигаться по этому шуршащему и трескучему? Как он умудряется не спотыкаться, когда ноги по колено уходят в вязкий серый туман, и там, в этом тумане то и дело оскальзываются по невидимому, натыкаясь на невидимое, проваливаются в невидимое...

И как Палыч умудряется в этом тумане, в котором не видно даже собственных ног, находить следы секача-подранка и идти по ним с безошибочностью хорошо натасканной собаки?

Надо стараться не думать об этом. Стараться, чтобы не тряслось ружье в дрожащих от холода и страха руках. Стараться, чтобы меньше шуршало и трещало под ногами. Стараться, рассмотреть хоть что-нибудь в этой серой мгле, заливающей землю.

Шаг... Еще шаг...

И вдруг - почти в самое ухо - чуть слышный полушепот-полувыдох Палыча: "Замри!" И через секунду: "Держи правей меня шагов на десять и не зевай. Он близко."

Две маленькие двуногие фигурки - нелепые и неуместные в этом промозглом мокром лесу - двигаются, копошатся там, внизу, по колени в туманной мгле. Остановились. Сблизились. Стали расходиться. Отсюда, сверху, они кажутся такими смешными и неуклюжими... Но в их руках влажно поблескивает смерть. Она мелко дрожит, потому что дрожат их руки. Потому, что они боятся. Боятся. Но идут. Идут. Но боятся. Как отчетливо веет от них напряженным ожиданием и страхом! Но - идут.

А оттуда, из кустов, откуда раньше исходили боль и страдание, накатывается сатанинская злобная радость, яростное ликование: те, кого ждал тот, умирающий в кустах, пришли раньше, чем смерть. И он успеет.