Пронзающие небо

— Алеша, просыпайся… — нежный голос матери эхом пронесся по бескрайним полям мира грёз, подхватил Алешу и стремительно понёс прочь.

Видения расплывались и шептали вслед юноше: "Прощай — увидимся следующей ночью!". Алеша хотел крикнуть что-нибудь в ответ, но не успел.

Он лежал на теплой печи и прислушивался как потрескивали в ней дрова; потом потянул носом — пахло яблочными пирогом. Алеша улыбнулся и спрыгнул босыми ногами на деревянный пол. Первым делом он нагнулся к пламени, разглядывая румянящийся пирог.

Через пару месяцев Алеше должно было исполниться шестнадцать, и этот худощавый, высокий юноша считал себя взрослым человеком и обижался, когда матушка обращалась к нему как к маленькому.

А теперь Алёша скучал — скучал уже не первую неделю — весь ноябрь стояла дождливая, сумрачная погода: на улице слякоть, холод. Потом повалил снег — и падал, и падал уже несколько дней, наметал большие сугробы. Во все эти дни Алёша либо помогал по хозяйству, либо ходил в соседский дом, где учился грамоте (была там единственная, и потому драгоценная книга). Учился, надо сказать с неохотой, не понимал ещё красоты изложенных в книгах мыслей, и верно бы совсем не ходил, не учился, если бы ни девушка Ольга, которая и была его учительницей. Оля говорила Алёше, чтобы он учился грамоте, что потом, когда вырастут, пойдут они вдвоём в стольный Белый град, где библиотека… При слове «библиотека» тёплые глаза Оли, мечтательно и загадочно вспыхивали, и Алёша забывал себя в такие минуты — любовался ею, слушал голос…

Ну а теперь Алеша протянул руку к пирогу, намериваясь отломить себе кусочек, и тут же отдернулся назад от жара.

-..Сорванец! Немедленно умойся и обуйся!.. — крикнула за спиной мать.

Тут скрипнула дверь и по натопленной избе пронесся, быстро тая в теплом воздухе, морозный порыв с улицы.

В горницу вошел Алёшин отец Николай-кузнец: молодой, высокий, крепко сложенный, с широкими плечами, с небольшой еще бородкой. На нем болтался расстёгнутый тулуп — совсем не заснеженный, отсюда Алеша с радостью понял, что наконец-то снегопад прекратился. Николай Тимофеевич был свеж и румян, он добродушно усмехнулся, глядя на Алёшину мать:

— Ну дождались — на улице благодать, небо синее-синее, ни облачка, солнышко светит, и мир весь белый-белый!

Алеша засмеялся и побежал было на улицу — да так бы и выбежал босиком если бы отец не остановил:

— Алексей, постой!.. Ты что ль обуйся, оденься, поешь, и я тебе поручение дам, с ним в лес пойдешь.

Юноша обрадовался — вот, значит доверяют как взрослому. Он вернулся, и все ж, прежде чем сесть за стол, подбежал к окошку — там, за изумительно тонким белым узором, угадывался сияющий солнечный день.

Алеша придвинулся к стеклу, подул — блеснула синева небес…

Спустя полчаса, дверь во двор распахнулась и из неё степенно вышел Алеша. Теперь он был одет в меховую шубу, шапку-ушанку из-под которой торчал непокорный русый чуб; на ногах — черные валенки; на руках — ярко-синие варежки.

Плотный, по весеннему тёплый поцелуй солнечных лучей так на него подействовал, что Алёша приглядел полутораметровый сугроб в двух шагах от крыльца и, вскрикнув что-то невразумительное, прыгнул в него — погрузился в мягкую, белую перину; набрал в рот снега и тут же со смехом выплюнул его.

Тут раздался голос отца:

— Ты, я вижу, совсем как маленький… Мешок то забыл. — он бросил Алеше небольшой мешочек с веревочной перевязью. — Не забудь, как я тебе сказал — осмотри все ловчие ямы, зайца увидишь — кидай в мешок, белку отпусти…

Алёша выбрался из сугроба, в смущении пробормотал что-то, а про себя поклялся, что уж теперь то будет вести себя так, как подобает взрослому человеку — без каких-либо ребячеств. Вот он стряхнул снег, и крикнул громко:

— Эй, Жар, выходи!

И тут выбежал, виляя пушистым хвостом, огненный пёс. Размерами он превосходил даже самого крупного волка. Нрав же у него был добрый.

Первым делом Жар подбежал к Алеше, облокотился ему лапами на грудь, и лизнул шершавым и теплым языком в нос. Алеша засмеялся и оттолкнул пса — тот принялся обнюхивать мешок для зайцев. Учуяв старый заячий дух, Жар радостно взвизгнул и завилял хвостом ещё быстрее…

Вышла матушка, и выдохнув белое облачко, крикнула вслед Алеше:

— Ты смотри не задерживайся — вот Жар домой станет поворачивать, так и ты за ним…

Но этих слов Алеша уже не слышал — он бежал по белой, сверкающей деревенской улице…

Вот осталась позади последняя калитка, а впереди распахнулась замёрзшая гладь круглого озера.

Озеро это, на дне которого били ключи, и в котором в изобилии водилась всякая рыба окружено было белейшими — ещё более белыми нежели недавно выпавший снег, берёзами. И хотя, некоторые из стволов выгибались над ледовой гладью — всё равно они были стройны, и казалось, что — это молодые, прекрасные девы склонились, и смотрят как в зеркало небесное, на свою красу.

И там, среди этих берёзок, ещё издали приметил Алёша Олю. Она стояла, прислонившись к одной из них, нежно обнимала своими лёгкими пальцами, и, кажется, что-то шептала.