Проклятая

Про меня говорят, что я одержима. Чепуха.

Ещё про меня говорят, что я летаю нагая на метле — особенно, почему-то, в полнолунье — и пляшу с дьяволом. Говорят, что могу околдовать мужчин одним взглядом и заставить служить мне до последнего вздоха. Говорят, что закусываю младенцами и купаюсь в крови девственниц. Говорят, на меня нельзя смотреть, иначе (тут мнения расходятся) окаменеешь, сгоришь, рассыплешься в прах, упадёшь замертво… Говорят, я не знаю жалости.

Всё это как-то не вяжется с мыслью про одержимость, но это уже мелочи. Одержимость в понимании церковных мужей предполагает наличие духа, захватившего моё тело, как оболочку и вытеснившего душу. Начерта при этом духу кровь девственниц и мужские сердца ни церковники, ни молва не объясняет. Впрочем, ни те, ни другие никогда не отличались стройностью мышления.

Никого я на самом деле не ем и ни с кем не пляшу. Что же до взгляда… Из-за него меня называют, кстати, ведьмой. Ха! Это они мою мачеху не знали. Вот кто была ведьмой — образцовой, хоть гравюру пиши и в книги вкладывай.

Но давайте по порядку.

Когда я родилась, всё шло как по писанному. Сначала — где-то за месяц — по всей стране завыли собаки. Хорошо, говорят, выли. Душевно. А кошки вовсю орали — ну так чего удивляться: весна. Потом вроде бы с небес падали лягушки, и народ деятельно готовился к концу света. Развлечения ждали — всадников Апокалипсиса, Антихриста. Как обычно не дождались.

Где-то за неделю до дня рождения астролог составил для меня гороскоп… Точнее, попытался. С ума сошёл. И пошла молва, что королевский ребёнок проклят. Вроде как в том гороскопе о том проклятии написано было, оттого и астролог свихнулся. Тёмные силы его того… забрали.

Ну а в день рождения бушевала гроза. Сильная — ветер деревья с корнями выворачивал. В столице у одной из церквей маковка развалилась. Никто даже не подумал, что рабочий брак — проклятье, дескать, ребёнок заколдован. Тёмные силы.

Мама, говорят, мучилась чуть не сутки. И только под утро, когда гроза, наконец, унялась, и горизонт осветился слабой солнечной полоской, появилась я.

Рассказывают, одна из повитух, когда меня отмыли, понесла отцу-королю показать, пролепетала: «Ну что за ребёночек! Чудушко!». Наверное, я и впрямь была прелестным младенцем. Насколько младенец вообще может быть прелестным.

Понятия не имею, как я тогда умудрилась. Я вообще этого момента не помню. Да и кто помнит свой первый день рождения? Тогда моё «проклятье» впервые и проявилось. Надеюсь только, что убила я их правильно и быстро. Что они не страдали. Все повитухи, служанки. И мама.

Отец маму любил. Сильно. Так что, когда он обо всём узнал… Меня не удавили лишь по одной причине: других наследников ещё не было и, пока король снова не женится, не предвиделось. У отца, наверное, руки чесались написать указ, объявить, что ребёнок-де погиб вместе с матерью, но нельзя, нельзя — политика. Хлеще любого горя, могущественнее любого колдовства.

Меня отвезли в заброшенный замок — Орлиный Утёс. Дурацкое название, но замок стал красивым, когда его более-менее в порядок привели. Живописным уж точно. Этакий серый клык, пронзающий небо. Или очень оголодавший орёл в последней попытке взлететь.

Набрали прислугу — легко, там как раз тюрьма в соседнем городе была. Из этих, политических.

Зато кормилицу мне обыскались — кто ж пойдёт к этакому «чудушку». Все жить хотят. Нашли в итоге какую-то бабищу. Если это я её в кошмарах вижу… мда. Она, кстати, всё-таки сбежала, стоило мне год разменять.

Вот так я и росла — одна в полуразрушенном, мрачном замке. Сквозняки там, помню, особенно гулкие были. Я с ними даже разговаривала, представляла, будто они живые. Тогда я ещё ничего ен знала о духах.

Отец меня не навещал — видеть не хотел, может, проклял даже. Ну да проклятье к проклятью не пристаёт.

А я росла. Когда мне минуло пять лет, впервые осознанно отправила на тот свет гувернантку. Она за розги взялась, дура. И даже ударила меня пару раз. Помню, очнулась рядом с её трупом и единственное, что почувствовала — облегчение, что эта курица больше вопить не будет.

Правда, я тогда не рассчитала и «уложила» чуть не ползамка. Остальная половина к утру разбежалась, и целый месяц я маялась одна. Зато получила новых слуг — шёлковых. И понимание одиночества. Знаете, какое худшее наказание на свете? Хлыст? Кнут? Четвертование? Пытки? Нет, худшее наказание — когда тебя не замечают. В упор не видят, не разговаривают, знать не желают. Именно так со мной слуги себя и вели.