Проклятая невеста

— Лекаря! Живо!

Скрипнув зубами, светлейший ир-Дауд попытался привстать и тут же повалился на жесткую степную траву. Подскочив первым, Хазрет ир-Нами,[1] джандар наместника, торопливо сорвал кожаный пояс и захлестнул голень на пол-ладони выше раны, где отвратительно белели осколки кости. Темная кровь струйкой текла на землю, вязко расплываясь на прокаленной до кирпичной твердости глине. Повезло — главная жила цела. Иначе хлестало бы алым и куда сильнее.

— Лекаря светлейшему, ослиные дети! — снова рявкнул Хазрет. — Чистые полотенца, носилки… И вина покрепче!

Рядом бестолково суетился толстяк управитель, обильно потея и бормоча что-то невразумительное. Из его лепета выходило, что лекаря в селении нет, ни человеческого целителя, ни коновала. Вот как в прошлом году старик Мираль отправился к предкам…

— Жалко, что он, а не ты, — процедил Хазрет, осторожно бинтуя рану.

Наместник со свистом втягивал воздух сквозь плотно сжатые зубы. Кто-то, подскочив, протянул флягу, поддержал его за плечи… Издалека закричали, что носилки сейчас будут. Суматоха росла и ширилась, как круги от брошенного в воду камня. Как же, сам светлейший ногу сломал!

— Не найдешь лекаря — готовься на каторгу, — твердо пообещал управителю Хазрет, про себя подумав, что жадному ослу и без того не поздоровится.

Это же надо так запустить крепостную стену! Контрфорс, даром что невысокий, выщерблен, сыплется на глазах. Куда только шли деньги из столицы? Хотя понятно — куда. Стена почти валится, зато дом управителя столичному вельможе под стать.

Обещание возымело действие. Окончательно упавший духом управитель, которому уже мерещились галеры и каменоломни, мгновенно вспомнил, что на постоялом дворе видели бродячего лекаря. Да только можно ли допускать к светлейшему наибу[2] неизвестно кого? Лекарь — чужестранец… Осекся, поймав бешеный взгляд джандара, и убежал, тряся необъятным пузом. Хазрет влил в наместника треть фляги вина, настоянного на маковых головках, и велел паре крепышей-близнецов из ближней стражи перекладывать хозяина на носилки и тащить под крышу, подальше от безжалостного летнего солнца.

Не прошло и половины часа, как наибу стало совсем худо. Он часто и мелко дышал, бледное лицо заострилось, губы тревожно посинели. Несмотря на жару, от которой темнело в глазах, ир-Дауда била дрожь. Джандар молча растирал его ледяные пальцы, кутал хозяина в одеяло и молился Свету, чтоб целитель успел вовремя. Маковое молоко снимает боль, но хватит ли его, когда лекарь начнет править сломанную кость? Да и где тот лекарь? Ох, не миновать управителю каторги — и поделом!

Конечно, и сам ир-Дауд хорош. Не в его годы проверять каждый камешек, прыгая по ним горным козлом. Но что поделать, если воруют? Набивают карманы, не думая, что Степь в любой момент может снова хлынуть на недавно отвоеванные у нее земли. Правильно в Небесном дворце выбрали нового наместника. Ансар ир-Дауд отдал армии тридцать лет из своих сорока шести и знает цену ненадежным крепостным стенам на границе. Такой наиб наведет порядок даже в преисподней. Лишь бы сейчас — помоги, Великая Мать! — обошлось.

Наконец дверь распахнулась. В коридоре за плечом высокого парня в потрепанной одежде мялся управитель. Рявкнув ему, чтоб убирался, Хазрет перевел взгляд на лекаря.

И вправду чужак. Совсем юный, даже усы не пробиваются, а может, и вовсе не растут, поди разбери этих западников. Белокожий, смазливый, как девчонка… Красно-белая повязка целителя на темных волосах новая, ничуть не выгоревшая. И глаза черные, словно у демона Бездны, как их в храмах рисуют. Хазрет возмущенно вдохнул, мысленно соглашаясь с проклятым управителем. Этого — к наибу? Наместнику целой области? В Доме удовольствий ему место, а не у постели благородного и светлейшего ир-Дауда… И тут же выдохнул, когда рядом послышался тихий хриплый стон.

Чужак несколько ударов сердца молча смотрел на джандара, то ли дерзко, то ли спокойно, не понять — не глаза, а пятна смолы. Потом шагнул в комнату и, мимо начальника охраны, к кровати.

— У тебя знак-то есть, парень? — спохватился Хазрет.

Вместо ответа юнец вытащил из-за ворота полотняной куртки бронзовый кругляш на цепочке, коснулся им губ и показал джандару. Змея, обвивающая солнце, вспыхнула изумрудной зеленью, само солнышко засияло ярко-белым. Целитель высшего посвящения, надо же! Хазрет неохотно посторонился. На сердце все равно было неспокойно. Он что, вчера посвящение прошел? Когда только выучиться успел? Совсем же сопляк. Лет двадцать с небольшим… Еще и чужестранец без роду-племени…