Про сбычу мечт. Сборник рассказов

«У каждой медали есть оборотная сторона», — так говорил мне дед.

Дед мой дошёл до Берлина в пехоте. Тягал на себе пушки. Молчал про войну. Призвали его взрослым мужиком, нарожавшим уже семерых детей. Он просто не мог не вернуться домой. А бабушка сумела дождаться.

Как-то раз она провожала внучек в дорогу, стояла у калитки и долго смотрела вдаль. Ей было девяносто: все зубы и стопроцентное зрение.

Я спросил:

— О чём ты думаешь, когда провожаешь вот так?

— О том, что у детей всё будет хорошо. Обязательно хорошо. Доедут, устроятся.

Лицо её было светло и спокойно.

У меня нет уже ни той силы, ни той веры, что у бабушки с дедом. И даже здоровья мне не досталось. Зачем я такой? Просто метка природы, что народ наш может перетерпеть всё?

Но я-то? Кому я нужен? Я бы просто не выдюжил на войне. Деду было за сорок, мне — тридцать. У меня гастрит и больное сердце. А ещё у меня аллергия на солнце.

— Папа, подними меня! — тянет за рукав сын.

Вздыхаю, кое-как отряхиваю грязные сандалии пятилетнего крепыша, сажаю на плечо.

Прадед опять же… Прадеда раскулачивали в 20-х. И была-то у него одна «богатейская» лобогрейка. Брат его был сослан за эту лобогрейку в Нарым, а сам прадед, Акиша, бросил хозяйство, посадил на телегу жену и детей, прикинулся погорельцем и сбежал из деревни в город.

И чего только я не натерпелся, если есть генетическая память. Может, гастрит у меня как раз от прадеда, а сердце больное — от деда? Осколок чуть-чуть не достал до его мотора. А аллергия от кого? От бабушки? За её нечеловеческое терпение? Одна всю войну с семью оглоедами? Лепёшки из лебеды?

Сын растопыренной ладошкой закрывает солнце, и мне становится легче. Добрый он у меня. Удивительно добрый. Вон и собаки бродячие нам хвостами виляют.

— Пап, мы куда?

— В магазин, за мороженым! — чуть-чуть привираю я.

Сын ёрзает, изворачивается, спрыгивает вниз, словно бы зависая и пробегая по воздуху шажков пять. Померещится же.

Вот зачем я живу? Мне не по силам пройти войну, я не вынесу голода и травли озверевших соседей. Я слишком тонок. Всё во мне чутко и болезненно. Мимолётно, не вечно. Для чего-то же и я есть в этом мире?

Сын хохочет — ему на ладонь села бабочка.

Он подпрыгивает и машет руками. Бабочка на его ладони — тоже машет медно-золотыми крылышками. Безобидная, лёгкая и истончённая. У её родителей, верно, тоже было ангельское терпение.

— Смотри под ноги! — кричу я сыну.

А он бежит и всё машет и машет руками.

Измаил Петрович Хаханькин, горожанин в пятом поколении, робеющий от одного вида тёщиной кошки, на самом деле всегда мечтал стать фермером.

Заслужив пенсию, он тут же приобрёл домик за городом и пять соток земли. В меру плодородных, с подведённым поливом от озера. Он хотел вырастить курочек.

С первым же майским теплом Измаил Петрович вскопал грядки и посадил свежие куриные яйца, купленные в супермаркете с пометкой Д (диетические). Поливал, полол… но курочки упорно не всходили.

Измаил Петрович худел, по ночам штудировал садоводческую литературу, под глазами от недосыпа набрякли мешки. Но даже светило огородного дела, Октябрина Ганичкина, ничего не писала о том, как выращивать курочек. По всему выходило, что дело это самое простое, вроде прополки сорняков, раз агротехника не вызывала у садоводов вопросов.

Деревенские подсказали бы, будь у них в ходу книжная лексика, но перед начитанным пенсионером терялись.

Соседи слабого пола посмеивались исподтишка. Соседи, укрепившие поначалу совместный с Измаилом Петровичем пол пробным распитием пива, начали сторониться.

Измаил Петрович не сдавался: три раза заново перекапывал грядки, удобрял навозом, проверял свежесть посадочного материала специально купленным овоскопом.

В середине июля, когда грядки Измаила Петровича, чернеющие посреди бушующей деревенской зелени, довели местного барыгу до валидола, который он по привычке запивал водкой, соседи не выдержали, создали из морально стойких и говорливых делегацию и отправили к Петровичу.

После дождя жирная, обильно унавоженная земля парила. Измаил Петрович рыхлил её специальной пластиковой тяпочкой, чтобы не повредить яйца.

— Ты бы это, Петрович… — нестройно начали «делегаты», а самая смелая соседка шагнула едва не на грядку.

И вдруг влажная земля у неё под ногами вспучилась, и показалась зелёная лупоглазая голова с острым носиком, слегка похожим на клюв. На носике болтались остатки скорлупы.

— Курочки? — отшатнулась соседка. — Всходят?!

— А почему зелёные? — донеслось из толпы делегатов.

— Дык… — растерялся Измаил Петрович, разом утратив городское красноречие. — На грядке же всё поначалу… зелёное. Поспеют.

Соседи зависли в когнитивном консонансе.

Лупоглазая «курочка» выпростала из земли длинное крокодилье тельце, расправила перепончатые крылышки и жалобно замяукала.

Когда Гермиона Грейнджер не появилась на следующем уроке, стало понятно, что она опять ушла реветь в туалет для девочек.