Призраки коммунизма (СИ)

Кнут проснулся от холода. Знобкий ветер пробрался под одежду и хозяйничал в штанах. Пробежался колючими лапками по ногам, пошевелил волосы, сунулся под рубаху.

Воздух светлел. Утро неспешно вытесняло ночь в расселины и овраги. Солнце осторожно выглянуло из-за горизонта и нехотя поползло на небо.

Кнут приподнялся, хлопнул по вздымающейся одежде ладонью, потуже перевязал тесёмки вокруг щиколоток и огляделся. В сторонке, разметав мусор, в который старательно закопался с вечера, похрапывал Культя. Он часто вздрагивал и как будто кого-то ловил. Похоже, ему опять снились женщины.

— Эй, засоня! — крикнул Кнут. — Пора на рынок…

Его товарищ чуть дёрнулся, хлопнул глазами и снова затих, поглощая остатки своих сумбурных видений.

— Эй, эй, вставай!

Культя застонал — недовольно — жалобно… Его окружали прекрасные женщины. Они дразнили его и были готовы вот-вот отдаться…

Кто-то опять крикнул и куда-то позвал. С мучительной неохотой Культя стал просыпаться. Приходя в сознание, но ещё в полубреду ему удалось поймать одну из красоток, сдёрнуть с неё одежды и воткнуть в исчезающую плоть свою воинственную силу…

И снова его окликнули, а потом грубо обозвали…

Огромным усилием воли Культя не позволял себе проснуться окончательно. Уже почти подступил оргазм, но образы расплывались, таяли, осязание грубело, и женское тело вдруг превратилось в острые камни…

Кнут встал, пружинисто размялся, стряхнул со штанов и рубахи прилипший мусор и, не оглядываясь, бодро зашагал к городу. Культя тут же вскочил, пощупал потайной карман с Партбилетом и бросился догонять товарища.

Самое главное при посещении рынка — выбрать хорошие продукты. Для этого требовался немалый опыт. Дело в том, что колхозники всячески маскировали качество картошек и с помощью разноцветной глины мастерили очень правдоподобную гниль. При появлении человека с фантиками или каким-нибудь предметом для полноценного обмена маскировка моментально убиралась, и продукт демонстрировался с наилучшей стороны. Однако, завидев в толпе очередного оболтуса с явно сомнительными способностями, в которых никто не испытывал ни малейших потребностей, труженики изо всех сил начинали ругать свои продукты.

— Дожди проклятые, — громко сетовал один из колхозников, глядя куда-то в сторону и, делая вид, что не замечает Кнута. — Картошки прогнили, почернели, тыквочки прогоркли.

— Да, да, — подхватывал другой, — такие горькие — есть невозможно. А проглотишь — живот болит, да так сильно, что лучше бы и не ел. У меня брат поел, так несколько дней мучился. Потом, Слава Кузьмичу, помер. Зря только и болел. Похудел сильно. Его даже крысы есть не стали, — пришлось опарышам скормить.

Культя обходил рынок не спеша. Прислушивался к разговорам, приглядывался к продуктам.

— Гляди, какие у меня тыквочки, — хвастался один. — Не тыквочки — мечта!

Критик совал палец в подозрительную слизь.

— Да не гниль это, не гниль, это я так ловко намазал.

— Что-то уж больно ловко, прямо как настоящая, — хвалил Культя и шёл дальше. Заметив действительно неплохие продукты, он принимался их нюхать.

— Воняет, однако, — не очень громко начинал Культя.

— Что ты, что ты! — пугался хозяин.

— Да за такую гниль гнать тебя с рынка, — Культя немного повышал голос. — А ну-ка, братец, иди отсюда, нечего тут гниль добрым людям втюхивать. Эй, товарищи Коммунисты!.. Обратите внимание!..

— На, держи, — колхозник совал критику самую паршивую тыквочку.

Культя быстро прятал руки за спину.

— Я сам выберу, — шипел он в лицо хозяину. — А иначе целый день критиковать твой товар буду. Никто с тобой меняться не захочет. И потом долго никто не захочет. Такая дурная слава пойдёт. Уж я-то умею критиковать…

— Хрен с тобой, — сдавался колхозник. — Выбирай.

Продемонстрировав перед колхозниками свои способности, друзья покинули рынок с полагающейся добычей. Культя прижимал к животу небольшую тыквочку. Кнут перекатывал в ладонях три картошины. Больше за один раз зарабатывать не полагалось. Обвинение в завышении личных потребностей, то есть в стремлении к удовлетворению прихотей, считалось серьёзным нарушением Партийной этики и каралось однообразно — лишением Партбилета.