Прикованный

И вот, наконец, приходит этот молодой дурак, и я перегибаюсь через парапет и выкладываю ему всё. Яд в ухе. Предательство. Ложь. Кровосмешение и развращённость Гертруды. Молодой дурак, разумеется, потрясён, и месть его будет ужасной и быстрой, если верить его крикам. Наобещав всякого, он уходит, но вряд ли стоит на него рассчитывать. Он всегда много говорит, но мало делает. Иногда я задавался вопросом, сын ли он мне, и, учитывая последующие события, возможно, что и нет. Гертруде никогда нельзя было доверять.

Тем не менее, альтернативы у меня нет, поэтому я жду. Я жду и жду, пока он суетится, молится, бичует себя, бормочет о возможности греха, флиртует с этой дразнящей, никчёмной сучкой Офелией, у неё же чувств меньше, чем у лебедя. Клавдий процветает. Он валяется в кабинете. Он занимается кровосмешением с Гертрудой, но перед всеми корчит святошу. Это совершенно невыносимо, а когда Гамлет не решается зарезать его в коридоре во время молитвы, я чувствую, что моё терпение лопнуло. У меня и так слишком тяжкие условия пребывания, и не будет мне никакого покоя, вообще никакого покоя, если всё так и будет продолжаться. Рыча от ярости, я притаскиваюсь в покои Гертруды, пока он с ней ругается, и хватаю его руку. Глаза его становятся круглыми, блестящими от недоверия, зато выглядит он решительней. Услышав шорох, он выхватывает меч и пронзает им занавеску, избавляясь от этого болтливого, подслушивающего старого дурака Полония, отца легкомысленной стервы. Его потрясение велико, но не идёт ни в какое сравнение с моим.

Именно в этот момент — и не раньше, обращаю внимание, ни на мгновение раньше — я окончательно теряю всё отцовское терпение и решаю довести дело до конца.

Мы с Клавдием никогда не ладили. Тут дело не столько в престолонаследии, сколько в его испорченности, я её ощущал с самого начала, в мелкой жестокости, в слабости, в подлостях человека, что всю свою жизнь понимал, что его старший брат — король не только по факту, но и по духу. Он шпионил за слугами в замке, натравливал их друг на друга мелкими кражами, давил лягушек во рву, стащил шутовской колпак с бубенцами; но вся эта грязь не прилипала к моей броне уверенности и презрения. Гертруда сразу же влюбилась в меня; она никогда не обращала на Клавдия внимания, пока в интересах государства я не отвлёкся от нашего союза и не дал Клавдию возможность его разрушить. Я уверен в этом. Однако, я не придавал значения всем его порокам и смертоносным чертам характера, пока тёплая жидкость не проникла глубоко мне в ухо, вызывая тошноту и заставляя кричать от боли, так быстро прекратившейся; никогда до этого момента я не понимал, как он ненавидит меня; я считал, что его жестокость — от зависти, а зависть — от восхищения.

Но когда он отравил меня, отправив в серую Данию прикованных душ, замученных и неотмщенных, я разозлился и решил исправить ситуацию; но для меня уже было поздно, о чём я и сообщил этому сопливому принцу, возложив на него исполнение данной обязанности.

Конечно, мне стоило внимательно присмотреться к Гертруде. Если чем и богат мир неотмщённых душ, так это временем для раздумий, и я уже прозрел, что этой женщине никогда нельзя было доверять. Глупые, легкомысленные сучки вроде Офелии носят свои сердца на рукавах (то есть не скрывает свои чувства), но Гертруда добилась всего хитростью; возможно, она якшалась с Клавдием ещё до моего убийства. Вполне возможно, что именно она и подговорила его на убийство, дала ему мотив. «Всего лишь капля яда, и я буду вся твоя, а ты будешь моим маленьким пухлым королём», — могла бы прошептать она. Моё подвешенное состояние навевает самые жуткие мысли и предположения; и никогда я не ненавидел людей так, как сейчас. Неотмщенное убийство приковывает человека к этим бесконечным коридорам, мятущимся, не знающим, к кому взывать, что сделать, дабы выбраться из этого ужасного нижнемирья; я никогда бы не обратился к тому балбесу, что зовётся моим сыном, если бы не отчаяния; если бы у меня была сила, я сам проткнул бы Клавдия; зачем мне метаться по крепостным стенам, взывая о помощи, если бы я был способен на что-то, кроме просьб и молитв?

Я был справедливым, мудрым, сострадательным королём; моя жена — шлюхой, сын — бедой, брат — предателем, тем не менее правление моё в этих краях было спокойным и порядочным; лишь на этой стадии своего существования я был доведён до таких крайних и разрушительных мыслей; умереть и не быть мёртвым — это… как бы это сказать? — чрезвычайно озлобляет. И пока принц уклоняется от своей миссии, отдаваясь риторике или дешёвой, отвлекающей похоти, я постоянно остаюсь наедине с этим обречённым и прикованным призраком: самим собой.

Итак, я являюсь Розенкранцу и Гильденстерну, неотличимым весёлым наёмникам с лицами, похожими на гладкие перегородки, ограждающие от всякого разума.