Приговоренные к жизни

Все упомянутые в тексте события, люди, названия улиц и кораблей, клички животных, номера и модели кибернетических механизмов являются чистейшим постнаркотическим бредом автора и ничего общего с той галлюцинацией, которую Вы именуете реальной жизнью, НЕ ИМЕЮТ. Нет! И не просите…. Всё сказанное ниже — откровенное бессовестное враньё. Обыкновенная ложь. И не смотрите на меня так……

Пустота.

Я уничтожен и смят. Я прострелен и унижен. Надо мной надругались и посмеялись позже. А во мне даже ответного чувства мести нет. Не хочется мстить. Я теперь — просветлённый монах заброшенного в непролазных горах монастыря. Такой чёрно-зелёно-белый. Один живу, один зажигаю лампадки в холодной пещерке, один читаю годами мантры в позе Органично Вписанного в Миропорядок. Мне ввели внутримышечную инъекцию надежды и тут же, спохватившись, выдрали её с куском мяса специальным механическим устройством для вырывания надежд. Неплохое название для фильма — «1000 минут надежды». Одна короткая яркая эпопея в череде гнусных протяжных фальшивых сырых плесневелых жизней. Что-то вроде подвига героя из легенд. А герой подорвался на противопехотной мине, когда уже возвращался победителем дракона на родину и напевал бодрую солдатскую песенку себе под нос. Лежит теперь в вонючей канаве болота, с неодинаковыми по длине воспалёнными обрубками вместо ног и прогрессирующей гангреной в них, стонет жалобно, просит Бога о помощи, облепленный пиявками и гнусом, гниёт поступательно и неотвратимо.

Тишина.

Я маленький ребёнок, которого подманили конфеткой; а когда он подошёл — закатили высокошнурованным кованым армейским ботинком в хрупкое доверчивое лицо. Ха-ха-ха. Сладенького захотел, свинья?! Ребёнок вернулся на место. И, не обращая внимания на вмятый нос, с которого ручьём хлещет алая кровь, сломанную лицевую кость, выбитые зубы, заплывший лиловой шишкой глаз, сел на привычное любимое место у окна и продолжил играть.

Вакуум.

Я — собака, взращённая и вскормленная с возраста щенячьего восторга одним человеком, Хозяином. Собака обожает его. Она любит Его. Целиком. И руки, и тень, и голос. А он сегодня пришёл с неожиданным запахом ненависти, с берданкой в любимых руках. Нетерпение, нежность, любовь, преданность, виляющий хвост, доброта. ВЫСТРЕЛ. Боль, родной запах, любовь, нужно ползти, лизнуть хоть раз близкие любящие руки. ВЫСТРЕЛ.

Темнота.

Кругом темнота. Темноту режет красным лучом аварийный вращающийся фонарь. Я — атомная субмарина, наполовину затопленная, наполовину выгоревшая. И последний оставшийся в живых мичман, с закопченным лицом в уродливых пузырях и засаленной тельняшкой с прожжёными дырами, сидит около отсека с реактором, который может взорваться в любую секунду и, раскачиваясь взад-вперёд, воет протяжную заунывную эвенкскую песню, которую он слышал ещё за три поколения до своего рождения. Но он продолжает плыть, хотя глубина является запредельной для проклятой лодки. Трупы его товарищей уже успели вспухнуть, а у него есть боевое задание и проложен курс. Периодически что-то со скрежетом лопается в корпусе, добавляя чёрной маслянистой воды к ногам рехнувшегося усатого мичмана. Мигает свет, питаемый запасным генератором. Нужно двигаться. Протыкать и дырявить километровую чёрную стену воду. «Двигаться» — вдруг произносит мичман, очнувшись от транса, и на карачках лезет к ближайшему трупу, потому что тот имеет у себя пистолет в наличии.

***

— Всё, хватит пить. Надо бросить это поганое дело, — подытоживает свой четырёхмесячный запой Дьявол, тот самый (ТС-Д сокращённо).

И, соответственно, мой четырёхмесячный запой. Мы ведь вдвоём пили.

— Пьянству смертный бой, — мрачно соглашаюсь я, морально и физически обессиливший от непрекращающегося винопития небритый неделю хрыч.

«Наконец-то. Последние пару недель я только и делал, что внедрял ему в речевой запас это предложение, и подталкивал его к этой мысли — сколько ж можно пить?».

Слово «алкоголь» мне нравится на английском — «алкохол». Уже такое пьяное произношение. Но от самого алкохола меня уже воротит ещё до приёма его внутрь.

Нам по году. Мы сидим ночью на спинке истоптанной грязными ботинками скамье и отбиваемся от местной, особо назойливой, разновидности москитов. Я не поверю, что цивилизация и научно-технический прогресс победили, пока жив последний пищащий кровопийца. Их здесь сотни. Пищат, крови хотят. Я уже весь чешусь.

— Ну чего, пойдём?

— Пошли.