Приду за тобой…

Глава 1

Похороны

Смерть свекрови Люба восприняла спокойно. Единственное что, мужа жалко…

Хоть и четвертый десяток Петя ее разменял, а от мамкиной юбки так и не отцепился.

Ох, и намаялась же Люба. За пятнадцать лет свекровь, да земля ей пухом, столько крови ей попила.

Люба и рыдала и в ногах у мужа валялась, все просила, чтобы уехали они куда подальше.

На что тот отвечал, если уедут, то и маму с собой возьмут всенепременно. Так что, смысла в переезде никакого.

Да и какой переезд, в самом деле? Тут у них два дома, два огорода, два сада…

Столько души и тепла вложили они в это место…

Куда ехать? Глупость, ей богу…

Свекровь разлюбезная жила через улицу и окошки ее домика с резными наличниками смотрели прямо в окна двухэтажного коттеджа, в котором проживали Люба, ее муж Петр, да две дочки старшеклассницы.

Так что можно догадаться, свекровь больше времени проводила в семье сына, все пытаясь привить свои вкусы, мировоззрения и привычки нерадивой невестке и внучкам.

И вполне понятно, что ее смерть означала для Любы; ну, как бы… баба с возу, кобыле легче.

Она бы и на похороны не пошла, но поселок небольшой, осуждающих взглядов и упреков не оберешься потом. Затюкают…

Да и как не пойдет, если прощание на их участке проходить будет? Бред же…

Надев самое темное платье, что смогла найти в своем гардеробе, и, накинув на голову черную косынку, Люба постучалась в комнату к дочкам.

– Девочки, готовы? Пойдемте, народ уже собрался.

– Идем, мам! – отозвалась то ли Маша, то ли Соня.

Очень бодро так отозвалась, что она задумалась; а как ее девочки среагировали на смерть бабушки…

Неужели чувствуют то же самое, что и она? Не может быть…

Все-таки Зинаида Павловна любила внучек… ведь любила же, или как?

И тут вспомнила, что часто уж свекровь говорила, что внучки не в их породу. Вот что она имела в виду? Что девочки не от Петра?

Так Люба как-то раз не выдержала, и прямо спросила, а на что вы тут, Зинаида Павловна намекаете? Что я вашему Петеньке рога наставила?

Свекровь долго еще после таких слов язвой ее называла.

Нет, а что она в самом деле-то? Уж Маша вылитый Петр! Губу нижнюю так же выпячивает, когда обижается, да и хмурится один в один. А у Соньки характер прямо ни дать, ни взять, в папаню! И волос в их породу. Чернявый, да кудрявый. Люба-то светленькая…

И зачем, спрашивается, напраслину на сноху возводить?

А Петя как телок; ни мычит, ни телится, и заступиться за жену не может. Боится матери слово поперек сказать. Да оно и ладно…

Люба Петьку любила. Добрый он, хороший. Весь в батю своего покойного. Да, Зинаида Павловна и мужа добротно так пропилила за все годы совместной жизни, что убрался он на тот свет раньше срока.

Вздохнув, Люба перекрестилась и вышла во двор. Ох, уж эти косые взгляды соседушек, подружек свекрови. Ох, уж этот шепот в спину…

Прямо шипят, шипят, дескать, какая плохая невестка. И рук вон никудышная. Да как наш Петенька и позарился-то на нее? Приволок фифу городскую, будто своих девок мало.

А вот понравилась она Пете такой, какая есть. Худенькая, светленькая, улыбчивая…

Ему-то понравилась, а свекрови и подружайкам ее не по вкусу пришлась. Не по вкусу, да не по зубам.

Первые годы Люба все больше отмалчивалась, а после рождения второй дочки, как встала на дыбы, да показала свекрови и соседкам досужим, где раки зимуют.

– Давай, давай, пропиши им кузькину мать, – радовался свекор. – Давно пора, а то помру, кто за тебя заступится? А то, ишь, разошлись ведьмы!

– Бать, я тебе помру! – сердилась в ответ сноха. – Даже и не думай!

Вот свекра Люба сразу батей звать стала, а свекровь мамой назвать язык так и не повернулся.

Эх, милый, милый батя…

Родителей своих Люба в глаза не видела. Детдомовская…

Так что, свекор достойно заменил ей отца.

Как же она рыдала на его похоронах…

Рыдала и знала, что своим поведением вызовет новую волну негодования и слухов.

Но сдержаться не могла. Так было жаль его, так жаль…

И поползли же слухи, что неспроста сноха так по свекру убивается, ой, неспроста…

Одна из соседок Любе в лицо и бросила; было у тебя, что со свекром? Было ведь, если так горюешь по нему!

Люба ей тогда в морду плюнула, да пожелала, чтобы язык ее поганый отсох. Зла она тогда была, ох, как зла…

А соседка на следующий день заболела. Долго болела, горло все гнойничками обсыпало, ни поесть, ни попить по-человечески. А самое главное, языком не полязгать, голос пропал.

Долго болела соседка, а как в себя пришла, новые слухи поползли, будто Люба ведьма.

Да этот слух и на руку был, хоть в глаза теперь не лезли, а только в спину шипели, вот прямо как сейчас.

По правилам, незнамо кем написанным, Любе да Петру надлежало стоять возле гроба, пока все желающие не попрощаются.

А она и так припоздала; уже полный двор зевак набился, теперь в упрек поставят, что не поспешает.

В ведь было сказано; прощание в два дня! Так нет же, еще и двух нет, а уже тут как тут!

Нашли развлечение…

Остановившись возле гроба, Люба попробовала найти в сердце хоть капельку жалости, но не смогла. И стыдно так стало…