Повседневная жизнь российских жандармов

В сознании русских людей слово «жандарм» вызывает примерно такие же отрицательные ассоциации, как слова «палач», «каратель», «изверг» или любое другое из этого смыслового ряда. Целые поколения революционно-демократических и советских историков XIX и XX веков изрядно потрудились над тем, чтобы представить защитников царского самодержавия и русской государственности в самом неприглядном свете и изобразить их как грубых, несправедливых, жестоких, коварных и лживых «врагов народа». И их труд не пропал даром — мы оказались чрезвычайно внушаемой нацией.

Получается странная картина: мы хотим стабильности и безопасности своей страны, но с презрением относимся к людям, которые честно выполняют эту работу. Мы пытаемся вернуть России честь и достоинство, но подвергаем остракизму граждан, которые всего лишь выполняли свой гражданский долг и оставались верными присяге. В ходе сбора материала для нашей книги мы столкнулись с массой фактов, свидетельствующих о том, что при изображении «царских сатрапов» историки зачастую не только замалчивали о них правду, но и занимались недобросовестной подтасовкой реальных фактов, безоговорочно принимая на веру измышления революционных демократов, которые в силу своих партийных и идеологических позиций вряд ли могли выступать в роли объективных и единственных свидетелей нашего прошлого.

Хотелось бы в этой связи уточнить термин «провокация», который многими авторами и историками автоматически связывается с деятельностью жандармов и работой царского политического сыска. Большевистская и советская историография без всяких оговорок априори называла служебную деятельность жандармов провокацией, а революционеров — жертвами провокации. Каждый внедренный в революционную среду агент полиции автоматически считался провокатором. Между тем провокация означает только одно: когда спецслужба сама провоцирует и подталкивает объекта своего наблюдения на свершение преступления и создает ему для этого благоприятные, заманчивые условия. Такое кое-где случается сейчас и случалось в прошлом. Называть же провокацией оперативные средства борьбы с ниспровергателями строя нечестно и некорректно. Разве может любая полицейская служба в борьбе с терроризмом обойтись без агентуры, без наружного наблюдения и без технических средств контроля, освещения и проникновения в лагерь террористов? В жандармско-полицейской среде царской России не все были «сатрапами», «грубыми мужланами» и «жестокими садистами», так же как в среде их противников — декабристов, народовольцев, эсеров и эсдеков — отнюдь не все были «рыцарями без страха и упрека». Факты свидетельствуют о том, что в царском жандармско-полицейском корпусе, начиная со времен Александра I и кончая последним Романовым Николаем II, было достаточно много честных, умных и идейно убежденных офицеров, которые болели за Россию, желали русскому народу благополучия и по-своему пытались влиять на ход событий.

В каждую эпоху находились люди, которые защищали русскую государственность (а защищать монархию в то время было равносильно тому, чтобы стоять на страже интересов государства), и если мы признаем право на существование армии, то должны признать также и право на обеспечение безопасности страны от подрывных элементов. Мы привыкли чествовать русскую армию, ее ратные подвиги и заслуги, какому бы царю она ни служила. Но вот до сих пор не можем воздать должное защитникам страны, сражавшимся на других фронтах — представителям спецслужб. Причин тому много: одна из главных — традиционное, зачастую оправданное-, неприятие власти вообще и «полицейских ищеек» в частности.

Как бы там ни было, такое отношение нам кажется несправедливым и даже обидным. Кстати, укажем на одну из «фигур умолчания» в отечественной историографии о полицейско-сыскных службах царской России: уже в XIX веке полицейские и жандармы в своей оперативной деятельности опирались на существующие в стране законы. Это означало, что, прежде чем осудить человека на смертную казнь или на каторгу, нужно было выявить доказательную базу, и уж на ее основе суды выносили приговоры. Нечего и говорить, что с революционно-пролетарским произволом большевиков этот порядок не имел ничего общего. Когда Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, специально созданная в 1917 году для расследования «преступной» деятельности бывших «царских сатрапов», допросила ответственных представителей тайной полиции и царской охраны, то сделала для себя сенсационное открытие: ничего противозаконного им инкриминировать было невозможно.