Повесть о школяре Иве

Значит, это была колдунья?!

— Несомненно: нос крючком, седые космы волос, усы, горб и один–единственный лошадиный зуб — верные приметы!

— Но ведь она сказала, что она из деревни и собирает целебные травы.

— Да, чтобы варить свои колдовские зелья!

— Значит, мы пропали?

— Почему? Когда мы сказали ей, что заблудились, она посоветовала нам найти ручей и идти по его течению. Ручей мы нашли, надо исполнить остальное. Она просто оказалась доброй колдуньей.

— Но ручей может нас вывести вовсе не к Парижу!

— Куда бы он ни вывел, он выведет из этого проклятого леса, где мы плутаем с тобой вторые сутки. И нечего терять время, идем! Хочешь, я спою тебе мою лучшую песню? Это приободрит тебя. Из всех жонглеров я один пою ее. — И он протянул руку к лежащим рядом с ним в траве виоле — трехструнной скрипке — и смычку.

— Мой дорогой Госелен. я думаю, что было бы благоразумнее, если бы мы попытались изловить одну из этих рыбок и приготовить из нее похлебку, — она насытила бы нас лучше твоей песни.

— Знаешь что, Ив? Мы познакомились с тобой на большой дороге всего три дня назад, и, если память мне не изменяет, ты уже оскорбил меня раз десять! Ты мечтаешь поступить в ученики к одному из парижских магистров. Имей в виду, что дерзких школяров в школах Парижа секут, и пребольно!

— Смотри! Смотри! — крикнул будущий школяр, наклонившись над ручьем. — Вот так рыбина! У нее две головы!

— Постаралась все та же добрая колдунья, не иначе!

С этими словами жонглер бросился к ручью, сорвал со своей головы шапочку, и через мгновение в ней трепыхалась диковинная форель. А Ив, достав из своего холщового мешка котелок, огниво и кремень, набрал хворосту и домовито принялся за разжигание костра и варку похлебки.

Госелен лег на спину, заложив руки под голову.

— Ах, — вздохнул он, — сейчас самое веселое время в Париже, самая большая ярмарка! Труверы севера и трубадуры[1] юга, жонглеры Артуа и Вирмандуа, Шампани и Лангедока — все собираются в Париже. Ты себе представить не можешь, какое это веселье, какая жизнь! И что может сравниться с привольным житьем стихотворца–певца! Едет он на своем коне, за ним — слуга… Да, был и у меня свой конь, был и слуга, но — увы! — все это оставил у себя мой трувер… Остановишься, бывало, на ночлег в придорожной таверне, ешь, пьешь на столько су, на сколько хочешь, накормишь и коня и слугу, а расплатишься стихами или песней. Купцы при ввозе в Париж своего товара, а вилланы[2] — продовольствия платят пошлину деньгами, а мы, жонглеры, — песней, игрой на виоле, прыжками сквозь обручи. Ни один праздник не обходится без жонглера. Турнир[3], посвящения в рыцари, а чаще всего — церковные праздники и ярмарки. Всюду — жонглер! Клирики[4] преследуют труверов, прославляющих любовь, а нас признают, потому что мы поем о делах знатных рыцарей и князей церкви — епископах, о житиях святых. Вот ты увидишь, что такое большая парижская ярмарка. Толпа колышется, как морские волны, кричит, хохочет. Поют виолы, звенят ситолы[5] и арфы, гудят бубны. А на помосте над морем голов — жонглер!

Госелен вскочил на ноги и, подняв высоко одной рукой виолу, а другой — смычок, воскликнул:

— «Слушайте меня, рыцари и солдаты, горожанки и горожане, бароны и мудрые клирики, умеющие читать, прекрасные дамы и девушки, и вы, маленькие дети, слушайте меня все мужчины и женщины, малые и большие!..» И какой дьявол затащил нас в этот лес?!.

— Тот самый, — отозвался Ив, стоя на коленях и раздувая плохо разгорающиеся сыроватые ветки, — который сейчас лежал на траве и мечтал о вольной жизни, вместо того чтобы помочь мне скорее сварить похлебку.

— Опять?! — обидчиво воскликнул Госелен. — Ты отказался слушать мою лучшую песню, теперь ты сравниваешь меня со злым духом! Ты забыл, наверно, что, когда я звал тебя укрыться в лесу от жары, ты с радостью согласился и ты же, обрадовавшись орехам, затащил меня бог знает куда!

— Не сердись, я пошутил, — добродушно сказал Ив. — Помни, что мы условились быть добрыми друзьями. Мы оба дружно вошли в лес и дружно ели ежевику и орехи, оба дружно…

— Ха–ха! И дружно заблудились! Ты прав. Давай так же дружно добираться до веселого Парижа!

Госелен подбежал к Иву, стал на колени рядом и вместе с ним принялся раздувать огонь.

Заросли орешника обступили стремительно бегущий по разноцветным камешкам звенящий ручей. В его прозрачной воде весело шныряли взад и вперед форели — голубые, с красными и белыми пятнышками. Заросли эти были частью дремучего леса, каких множество было тогда, в начале XII века, в Северной Франции.

В лесу царил полумрак. Густая листва огромных столетних дубов, лип, вязов переплеталась и скупо пропускала солнечный свет. Колючие ветки диких яблонь и вишен, цепкие, усаженные шипами стебли ежевики, орешник непроходимой зарослью обеспечивали приют всякому зверью и птицам — завидной добыче охотников и птицеловов. Медведи, волки, лисицы, белки, куницы, рыси, дикие кошки, барсуки, олени, кабаны, дрозды, соловьи…