Потогоны

Сергей Болотников

Потогоны

(Соц.трэш.реалистичная драма)

Надо взглянуть правде в лицо - среди писателей нет нормальных людей.

Вл. Сорокин

-Жарко, дядь Михей, - сказал Васька и поежился под шубой. Он был сейчас такой маленький и нескладный, что неминуемо вызвал бы слезу у сидящего рядом. Но нет, никаких слез не выкатилось из-под высохшего века старика. Ни капли. -Терпи, Василий, - сказал Михей, - настоящего человека только так и узнать можно. Беду на него свалить, сквозь горнило пройти заставить. С одной стороны пустить, и ежели с другой выйдет - значит твердость в нем есть. А где твердость, там и толк будет. Васька кивнул, встряхнул мокрыми от пота волосами. Мутная капля пробежала у него по виску и канула вниз, в мощно пахнущие мохнатые дебри шубы. За подслеповатым окошком хаты заунывно выла вьюга, подхватывала с сугробов горсти снега и кидала их в окно, так что стекла вздрагивали. За окном был мороз. А здесь, внутри было жарко, яростно топилась огромная русская печь, в которую дядя Михей не забывал каждые полчаса подкидывать третьпудовые березовые полешки. Огонь выл и ревел, а пламя огненной каракатицей все старалось выползти из трубы и атаковать кружащей ледяной пургой воздух. Жарко было сидящему у широкой лежанки Михею, вот только пот из него не шел. -Терпи, Васька, - повторил старик, - только так, через терпеж да зудеж и можно стать настоящим потогоном. Четыре шубы на лежанке, да пуховое, в городе купленное, толстое одеяло сверху. А под всем этим хламом - Васька, купающийся сейчас в океане собственной влаги. Михей вздохнул, покачал головой - жалко пацана, и хоть сам через это прошел все равно жалко. Отвлечь его может, чем-то? Но Васька сам сообразил, что за разговором время быстрее пойдет: -Дядь Михей? -А? -Расскажи, как ты потогоном стал. -Я то... - усмехнулся старик, поднял сухую, страшно худую руку, всю обтянутую темно коричневой, трескающейся кожей, и вытер ей сухой лоб. Усмехнулся еще раз столько лет прошло, а жест остался и не изгнать его никак из памяти. -Я, Васька, потогоном не просто так стал, от балды. Хотя и так становились, конечно, но это не от ума большого. Уж поверь. А у меня по-другому было. Моя, Васька семейная династия, почитай почти вся из потогонов состоит. Отец мой, Михей Григорич, и дед Григорий Емельяныч - оба потогонами были. И дядька мой Степан Сухотелый, и брат мой двоюродный Егорка - все, все. Долго на жизнь этим трудом зарабатывали, и в деле сем познали мастерство великое. Так что, Вась, как в возраст я вошел, то и разговоров не было, кто и куда мне идти. Положил меня отец под шубу и держал три дня и три ночи, хоть я криком исходил и вырывался. Но это я по дурости да малости вопил. Зато потом как узнал, что три полные шубы пота сдал - враз хворь отошла! И не вернулась больше, потому как потогоны вовсе не болеют. -Ой, - сказал Васька. -Что? -Ничего, мокро как-то. И вверху, и... внизу. Дядь Михей, я кажись того... Михей глянул встревожено, потом рассмеялся - сухо и надтреснуто, словно сломалась ветка на мертвом дереве: -Не... нету того. Просто пота много, вот он вниз и стекает помаленьку. Показалось тебе. -Все равно... как-то мокро. -Терпи. Давай лучше расскажу тебе как раньше было. Мой дед, еще до революции давным-давно, Васька - в потогоны пошел. Жить тогда тяжело было - десятины, оброк, жали село, выжимали из него все соки. Земля родить не успевала, как забирали все тут же. А у дедушки моего - пятеро детей, и пятьдесят килов лишнего веса! Видишь, Васька, жрать нечего, а вес все равно есть. Григорий Емельяныч уж и в город ходил, к дохтуру, хоть тот и цены драл как собака. Дохтур посмотрел и грит - это мол, неправильный обмен веществ. Вот как. И ничего, грит, с этим поделать нельзя. Опечалился дед, вышел, а на пути назад попалась ему на глаза баня. А баню он любил, так что не преминул зайти. А как попарился, заметил там интересную вещь все потеют в бане по-разному. А среди этих разных он - Григорий Емельяныч больше всех. Почему так? И вспомнил дед слова дохтура о лишнем весе. И смекнул - чем больше вес, тем больше пота. Так, дорога его и определилась! Васька легонько кивнул, он потел - шуба впитывала. Огонь кидался на чугунную печную заслонку с гудением. Вьюга выла не хуже. -Немного их было, - продолжил дядя Михей, устремляя мечтательный взгляд в выпирающую темными бревнами потемневшую стену хаты, - потогонов. И доля их была тяжела. Шесть шуб пота в день - вынь да положь! Старались как могли - летом печки топили, да разве дров напасешь, при их то бедноте. Вместе жили - в одной хате, чтобы дрова экономить. И целый день потели, чтобы шубы к вечеру сволочиучетчику сдать. И чтобы время коротать, а делать то нечего совсем было, ни радио ни телевизиров ентих нынешних не было - песни пели. Понятно, свои, потогонские. И откинувшись на колченогом табурете, старик глухо прокашлялся и запел:

На печке шубы истека-али,

Соленой, пахнущей водой,

И маладова-а-а потого-о-она,