Последнее расследование детектива Моро

ПОСЛЕДНЕЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ДЕТЕКТИВА МОРО

Нас посещают живые приведения. Они говорят или пишут и

таким образом пробиваются к нам. Наблюдательные, мудрые,

реальные приведения из настоящей полноценной жизни,

элементы которой стали для нас чужеродными, но долгожданными

осколками материи, пульсирующей, как бывшее сердце.

Филип Киндред Дик, «Убик», 1969 год

Вселенная внутри меня, хотя и кажется, что она снаружи. Как странно! Неужели внутри меня – целый мир? Бесконечный заточенный в моём теле?.. Я вконец запутался. Вечные метания и поиски – суть энтропии, итог которой – смерть. Но это не столь важно, поскольку никто не в силах доказать, что я ещё в не могиле. Здесь страшно другое: есть вероятность, что с моей смертью не станет и тебя, Август. И никто не расскажет, что же будет дальше.

Филипп Ховард в письме к Августу Редлету от 13 марта 1927 года

Погода этим летом действительно будто бы сошла с ума, сбрендила, съехала с катушек, как любил когда-то повторять древний как мир старик Джеронимо. Никогда мне не забыть этого престарелого индейца, который, как только в северо-восточный Массачусетс придёт тепло, дни и ночи напролёт сидел на крытой террасе популярного в Аркхеме тридцать лет назад бара «Бочка», хлестал какую-то одному ему известную дрянь из сока голубой агавы и молча смотрел вдаль. Сухого закона кретина Волстеда ещё не было и в помине, поэтому сумасшедший нелюдимый Джеронимо мог преспокойно выпивать, просиживая штаны, до самого октября, когда на улице снова похолодает, а он очередной раз сгинет неизвестно где, чтобы следующей весной ожидаемо возвратиться и опять скользить своим пустым стеклянным и одновременно пронизывающим насквозь взглядом по зданиям и лицам снующих туда-сюда людей.

– Почему ты пропадаешь в конце каждого года, – однажды спросил я худого загорелого Джеронимо, изборождённое морщинами лицо которого всегда было непроницаемо и таинственно. Я же был тогда ещё молодым юношей, но уже достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы посещать «Бочку» и опрокидывать там время от времени стаканчик другой.

– Важно не «почему», а «зачем», – после долгой паузы, когда я уже отчаялся получить ответ, медленно проговорил он.

– Так зачем же?

– Чтобы возвратиться, – как обычно загадочно ответил пьяный индеец, окончательно запутав меня, однако потом, чуть заметно пожав плечами, добавил, – у каждого есть свои необъяснимые привычки.

– Как у Эндрю Джонсона? – резво предположил я, находясь в ту пору в особо хорошем настроении.

– Это ещё кто? – спросил старик и впервые за время нашей беседы перевёл взгляд на меня.

– Семнадцатый президент США! – я был удивлён его вопросу. – Ты разве не знаешь, что на протяжении всей своей жизни он сам кроил и шил себе костюмы? А Томас Джефферсон так вообще лично придумал оформление своего надгробного камня и написал текст для него! – сказал я, надеясь, что смог понять ход его мысли.

Он принялся неспешно соображать, и вскоре я уже потерял всякий интерес к беседе и начал рассеяно глядеть по сторонам, одновременно планируя свой грядущий вечер.

– Это не совсем привычки, – вдруг ответил он. – Скорее особенности.

– Тогда мне не понятно, – озадаченно сказал я уже без былого энтузиазма, как вдруг из тёмного зала бара донёсся привычный крик Толстушки Мерри – официантки и по совместительству уборщицы заведения. Она вновь выколачивала из какого-то перебравшего и заснувшего бедолаги деньги за выпитый алкоголь. – Вот уж у кого точно необъяснимая привычка орать и распускать руки, – проговорил я и покачал головой.

Джеронимо невозмутимо поглядел в дверной проём, ведущий в глубину «Бочки», потом подался вперёд, поближе ко мне и негромко сказал:

– А эта толстуха совсем чокнулась, просто сбрендила, съехала с катушек. Зуб даю, Генри, – мне показалось, что индеец чуть заметно улыбнулся.

Уже спустившись со ступеней бара, я обернулся к нему:

– Так и не ответишь? – спросил я вместо прощания, на что старик с недоумением посмотрел на меня, поэтому мне пришлось пояснить, – о каких таких привычках ты говоришь?