Порочные

Эмили Бартон

— Давай, Эм! — кричит Стефани. Кричит так, что у меня закладывает на миг барабанные перепонки. Зато не вздрогнула, уже плюс.

Стефани мечется по кровати, ее наручники прорвали кожу запястий и лодыжек, мокрые от пота волосы облепляют лицо, мертвенно белые губы треснули, потому что слишком сухие, по подбородку струится кровь, она темная и густая из-за дополнительного железа, которое мы колем.

Стеф выглядит… Как наркоман, пытающийся слезть. Хотя почему как? Если убрать патетику, то так оно, по сути, и есть. Стефани — наркоманка со стажем. Тощая, изможденная, огромные синяки под глазами, шелушащаяся кожа, вены, вздувающиеся на шее.

Ее выгибает и крутит на кровати, из глаз текут слезы, из носа — сопли.

— Нет, — я качаю головой, стараюсь, чтобы голос звучал твердо. — На сегодня все.

Девушка косится на пустой шприц в моих руках. Выгибается снова почти дугой, дергает ногами, сильнее натягивая цепи, хотя до этого казалось, что сильнее уже некуда. До лопнувших мышц. Я слышу, как они рвутся. И поглядываю на капельницы. Девушка мечется, и катетеры и иголки вполне могут выскользнуть из тонких рук.

Ее рубашка задирается, обнажает впалый живот и торчащие ребра. Стеф и правда как скелет, хотя мы следим за ее питанием.

— Сучка совета! — выплевывает она. — Тварь. Вы все здесь одинаковые! Конченые уроды, способные лишь на пытки! Кто там сегодня за этим гребаным стеклом? Кто дрочит на меня сейчас?!

— Подержите ее, — холодно приказываю двум парням в дверях.

Санитары реагируют тут же, прижимают орущую, визжащую и брыкающуюся Стеф к матрасу, я наклоняюсь к ней, вытаскиваю костлявую руку, накладываю жгут и втыкаю иглу.

— Ты же нормальная, Эмили, — девушка прекращает орать и вырываться, как только чувствует укол, чувствует не сразу, потому что реакции замедленные. Вместо крика сейчас скулеж. Жалкий. Как щенок в минус сорок на пустынной дороге. — Зачем ты делаешь это? Почему…

Я отключаюсь, просто перестаю ее слушать, продолжая набирать кровь. Все, что она говорит — бред и побочка. Оно не стоит внимания, а любая попытка что-то ответить обернется еще большей истерикой.

Через минуту я затыкаю пробирку и выпрямляюсь, направляясь к двери.

Сегодня Стеф продержалась дольше.

— Что думаешь? — спрашивает Дилан, когда я вхожу в соседнюю комнату, стараясь не смотреть в зеркало. Оно двустороннее, и я вижу, как Стеф все еще корчится. Тут темно, только тускло светятся мониторы компьютеров, тихо жужжит под потолком кондиционер, окон нет.

— Не понятно пока, — качаю головой и передаю пробирку лаборанту. Я не знаю его имени и не хочу знать, хотя бейдж на его груди будто подсвечен изнутри. Лаборанты здесь меняются как кадры черного-белого фильма в быстрой перемотке. Оборотень забирает пробирку и выскальзывает из комнаты, второй, тот, что сидит рядом с Ланом, не обращая на меня внимания, шустро набирает данные. Он как заведенная мартышка с барабаном: щелк-щелк-щелк. Клацает и клацает, не отрывая взгляда от окна, сука, в Нарнию, на голове — наушники.

Дилан хмурится, потому что ему явно не нравится мой ответ. Он тоже не отрывает взгляда от зеркала, хорошо, что микрофоны выключены, и крики и проклятья Стефани не долетают сюда. Это по-прежнему неприятно. Может быть, даже больше, чем просто неприятно.

Я отшвыриваю эту мысль от себя, как пустую банку коки с пути. Она раздражает и кажется инфантильной.

Я на работе, да и с самоанализом у меня все очень хреново. Но в зеркало я все равно не смотрю. Через полчаса мне идти к Брайану, там будет примерно то же. Может, немного хуже, может немного лучше. Зависит от того, какой сегодня у него день: хреновый, как у Стеф, или терпимый, как у Джо.

— Она сегодня продержалась дольше, — кивок в сторону зеркала короткий и рваный, и Дилан наконец-то поворачивается ко мне. Я вижу блеск в темных глазах. — Мы можем…

— Рано делать какие-то выводы, — качаю головой. — Сначала надо все проверить, — я не сажусь, вообще не хочу здесь задерживаться. У меня есть полчаса до следующего пациента и два варианта: поесть или подняться в лабораторию. Я зашла, только чтобы забрать записи с камер, поэтому протягиваю руку к волку.

Он понимает без слов, стучит пальцем по экрану своего ноута. Я вижу, как растут проценты — восемьдесят два. То, что мы делаем, запрещено: совет в лице безопасников запрещает любое копирование материалов, тем более запрещает таскать их домой. Но я копирую и таскаю, и все об этом знают, но не говорят ни слова, потому что понимают: если закрутят мне гайки, я уйду, а если я уйду, проект загнется. Вот такая вот нехитрая математика, бро.

Я часто работаю дома. Видимо, это просто привычка, а может проявление синдрома отличницы. Нет, я им не страдаю, я с ним живу, как и процентов восемьдесят находящихся в этом здании, остальные двадцать — пациенты. Или лучше назвать их подопытными кроликами? Вопрос отношения и семантики. Хотя, пожалуй, второе ближе к сути.

— Я понимаю, и все же… — выдергивает из прострации Дилан.

— Только после того, как все изучу, — отрицательно качаю головой.